Санкт-Петербургская филармония в моей жизни

Мой рабочий путь начался в издательстве. Меня всегда тянуло к какой-то редактуре, к книгам – я был большим книжником, понимаете. Меня всегда тянуло к печатному слову. Но потом, проработав… Я же, кстати, работал по профилю – в издательстве «Музыка». И как-то вот меня всё-таки тянуло в филармонию, понимаете. В итоге я оказался работником филармонии. Вот с тех пор и сижу в филармонии. Конечно, мама водила меня в филармонию с детства – я её прекрасно помню. Вообще, понимаете, я же проделал весь путь с филармонией: когда она в 1941 году в августе уехала в Новосибирск, а в 1944-м вернулась. Я был с филармонией, с новосибирским оркестром, со всеми. И только, к нашему громадному горю, мы вернулись из Новосибирска без Ивана Ивановича Соллертинского – он там скончался. Когда моя мама в Новосибирске приходила за обедами – тогда сотрудникам выдавали какие-то обеды – естественно, приходили женщины, выстраивалась очередь. Чтобы я в очереди не стоял, мама отводила меня в зал, где репетировал оркестр. Вот, значит, с двух лет, или сколько мне там было, я слушал оркестр на репетициях, понимаете. И, в общем, я ни разу не помню, чтобы стоял в очереди за этими обедами. Поэтому для меня этот оркестр – он был настолько своим, остаётся таким до сих пор. Я помню людей из этого оркестра. В оркестре был замечательный, совершенно фантастический человек – тромбонист Аким Алексеевич Козлов, профессор, который играл в оркестре на тромбоне, вот уверяю вас, в 80 лет. На скрипке в 80 лет – можно, но на тромбоне в 80 лет!.. И ушёл-то он, ещё бы мог потом продолжать играть. Когда мне было мало лет… Аким Алексеевич был человеком очень активным, весёлым, таким общественником. Мама мне доверяла – меня всегда оставляли с Акимом Алексеевичем, чтобы я где-нибудь там в зале не сбежал, чего-нибудь не натворил. Он сидел, репетировал и посматривал на меня. Он меня опекал, а в перерыве давал мне в руки тромбон. Понимаете, я двигал кулису. Но потом он говорил: почему я не пришёл к нему в консерваторию учиться на тромбоне. Ну, это уже другой разговор. Мама меня водила на концерты, и оркестр, и я, вот, когда я ещё совсем маленький, приходил на концерты. Значит, мама говорила: «Вот, видишь, там сидит с тромбоном сзади? Это дядя Аким. Ты помнишь дядю Акима?» Ну конечно, дядю Акима я помнил – как я мог не помнить дядю Акима, понимаете. Вот. И я после этого как-то гордился, например. Я говорил: «Да, я был, например, на первой, наверное, на премьере 10-й симфонии Шостаковича». Понимаете? Вот. И я был ещё на какой-то премьере. И в это время я был ещё младшим школьником, когда эти были премьеры, но я правда был, потому что мама ходила на концерты. Я – свидетель массы премьер. Так что вот в филармонии я вырос, и потом я в итоге оказался в филармонии. Не буду уже говорить – тихо, скромно пришёл в ту же самую филармонию с большим удовольствием. Я не претендовал ни на какие посты, но, так как я был уже достаточно, на мой взгляд, опытный редактор, хотя и молодой, значит, я пришёл, был редактором. Я начал печатать всякие афиши здесь, и началась редактура. Ну, потом я уже стал, какое-то время довольно долго, директором Большого зала. Перестал, стал заниматься и административной, и прямо параллельно с этим и творческой работой, потому что в целом это была должность административная, но я... Мы же всё время приглашали артистов, и мне приходилось много разговаривать с артистами. В мою пользу играла моя фамилия, понимаете – когда я обращался там, к крупнейшим из них, они все: «А, а, кстати, да». Это помогало мне в работе. И у меня с многими такими крупными артистами были какие-то такие, будем говорить, мягко-дружеские отношения, как бы, знаете, они ко мне всё-таки относились по-другому. Хорошая была работа, понимаете. Мне нравились артисты. Потом я старался всем артистам помочь – как-то тёплые были отношения у нас, начиная с самых наших крупнейших артистов.