Блокада Ленинграда в жизни и в искусстве

Мой муж Владик Успенский не был блокадником, но он жил 10 лет в семье, в которой жила я, а это была семья блокадников. Папа вывозил из блокады Ленинградскую консерваторию в Ташкент. Мама, подойдя с грудной мною к теплушке, в которой папа вывозил консерваторию, посмотрела на эту теплушку – мне было месяц и 15 дней – и сказала: «Моя девочка не выдержит, война скоро закончится». И мама осталась в этом городе. И я тут вспомнила опять Пьеху, но уже с другой песней – «Город детства». «В этом мире, в этом городе, там, где улицы грустят о лете, ходит где-то самый умный, самый гордый, самый лучший человек на свете». Так вот, моя мама осталась в этом городе и очень достойно спасла жизнь и своих детей, и меня, и восьмилетнего Алика. Марка вместе с консерваторией – которому уже было 14 лет – папа успел эвакуировать. Его, как талантливого ребёнка, эвакуировали в Ташкент. А мы все с бабушкой остались. И в этом мире, в этом городе люди, на улице, которая ныне называется Малая Конюшенная, а тогда Софьи Перовской, заманили сестру моей мамы Лиду к себе в квартиру, зарубили на мясо и продали. Это стало известно благодаря соседской девочке, которая показала приехавшему с войны маминому брату Виктору, подполковнику тогда, куда вошла Лида в последний раз. Он взял ордер на обыск и обнаружил зарубленные тела и Лидину шубку. Страшно. Когда говорят о блокаде, всё время говорят о мужестве. И очень редко говорят о подлости. Но ведь мужество сопротивлялось жестокости и подлости. А подлость была не только со стороны фашистов. Бывают люди, которые это замалчивают. Но ведь именно тогда подвиг Ленинграда особенно велик, когда ты понимаешь его цену. И когда мой маленький братик, изумительно красивый Алик Тайманов, ныне академик, работающий в академии, работающий в институте у Технологического института, бывшая Палата мер и весов, – и он там, действительно, я уже говорила, работает в очень разных сферах. Но восьмилетний Алик шёл по улице и поднял перчаточку. А в этой перчаточке была ручонка маленькой девочки. Просто погибла, а ручонка осталась. Вот это мне Марик, мой брат, рассказывал. И это на меня производило сильное впечатление. И потом я снимала свои фильмы о блокаде, сама её пережив в грудном возрасте, но помня, как это было страшно. И моя семья перенесла всё то же, что и весь наш народ. И поэтому я чувствую себя, абсолютно без пафоса, той маленькой частичкой, которая смогла стать сильнее от того, что мама нас выкормила, я бы так сказала, очистками с картошки, которые они собирали ещё на старых огородах, этими очистками. И ещё отваром с мужских кожаных ремней. Мама говорила, что она варила супчик из этой кожи, поверхность её вымывая. И там были какие-то ещё остатки того, что можно было употребить в пищу. А разве это время – разве не время лепит человека? Я блокадный ребёнок, что очень важно, потому что блокадная генетика даёт силы личности. И все мои друзья, которые пережили блокаду… Ну что я могу помнить о блокаде, кроме воя сирен и метронома: тик-так, тик-так. Но когда я снимала очень для меня важную ораторию моего мужа, потом ученика Шостаковича, а Шостакович – человек, написавший Седьмую симфонию об этом времени… И я снимала, я видела в этой героине мою маму, красавицу маму, которая за залепленными полосками газет, предохранявших от разрывов, вместе с другими помогала возить саночки с упавшими на улицах голодными людьми.