Синергия режиссёра и актёров

Знаете, вот бывают какие-то вещи, когда ты не понимаешь, каким образом артист это делает. Сейчас всё реже и реже это. Сейчас это очень, вообще, очень штучный товар. Почему-то, когда была несвобода, такие талантливые проявления, такие артисты-глыбы были, понимаете? Я был знаком с Евгением Александровичем Евстигнеевым. Это же вот было замечательно. Приехал «Современник» к нам сюда, они привезли «Декабристы», «Народовольцы». Ой, Боже мой, как же – а он играл Луначарского там, поразительно совершенно играл. И вот, значит, мы сидим вот как раз у Павла Петровича Панкова, они были тоже очень знакомы, дружили. Я говорю: «Евгений Александрович, как вы всё это делаете? Вот что...». Ну, наивный был, да, тоже вопрос задаёшь. Он говорит: «Ну как тебе сказать? Понимаешь, это как... Ну, в общем-то, это так, дважды два-четыре». Я говорю: «Да?» «Да, а пять у меня там». И вот это «пять у меня там», вот они, они обладали этим. Вот, наверное, и Акимов по этому признаку выбирал артиста. Ему было неважно, каким, по какому методу он играет, ему важно, чтобы вот эта харизма была в человеке. И тогда, тогда озаряется сцена, тогда ты там, ты не можешь не смотреть, ты не можешь не увлечься. И это правда. Вот так, так, так у него играли артисты. И так он это поразительно чувствовал в человеке. Ну, вот, наверное, как-то что-то почувствовал и во мне. Вот, кстати, последняя его задумка – это Шекспир «Конец – делу венец». Надо же, что так символически, вот такое, такое название. И были готовы уже эскизы. Я получил там роль Пароля, хорошую комедийную роль. Так радовался я. Это было, значит, где-то в мае, в июне. И мы ушли в отпуск, а потом, сразу после отпуска, поехали на гастроли в Москву, где и случилось всё это. И все так думали, ну вот, будет, будет, у шефа будет новая мощная постановка шекспировская. До этого он поставил «Двенадцатую ночь», замечательно совершенно. И тут будет вот такое. Ну, оно получилось. Конец – делу венец. Да. Вот. Ну, и надо сказать, что артисты отвечали, конечно, ему взаимностью. Как он любил вот на репетициях атмосферу юмора, и когда кто-то удачно шутил, он, он радовался, как ребёнок. Причём, смешно очень, когда он вот только-только сделает сцену, но ему было важно, вот, как ребёнку, чтобы это кто-то похвалил, и кто-то видел. И он бежал вниз в музей: «Девчонки, пойдёмте, вот, сцену надо посмотреть». Вот девчонки шли, садились и не очень даже врубались в то, что происходит. Потому что надо было в этом сидеть, надо было видеть, как он это делал. Но для него было важно, чтобы сразу. Вот. И свою каждую премьеру новую он с удовольствием возил в Москву. Там были почитатели. И это было обязательно, что выпустили, немножечко поиграли, повезли в Москву. Вспоминаю «Дон Жуана» в зале Чайковского – это именно, так сказать, для подобного зала была постановка. Приём был потрясающий, просто грандиозный. Да, это было удивительное время. Кстати говоря, это совпало с оттепелью, с годами оттепели, с этими полными стадионами, которые внимали нашим поэтам. Как это было, как это было здорово! Как барды наши, Визбор. Всё это было поразительно вкусно, очень-очень интересно! Ну, как-то видно, всё идёт так циклично. Но сейчас не то время, а может быть, оно вернётся в другом виде. Кто знает?