Отношения моих родителей

Ну, вы знаете, настолько разное было, разное было воспитание. Моя мама была дочерью директора завода, её воспитывали гувернантки: на фортепиано, на мандолине она играла, знала немецкий язык, знала французский язык. И Михаил Тимофеевич – не знал ни русского языка, ни геометрии, ни математики. Как мама говорит: «Ну, совершенно сырой». И она в него столько вкладывала. Я сейчас сижу и вспоминаю. Это память у меня вспоминает. Он был депутатом Верховного Совета с 50-го года. И там на сессии продавалась литература: Пушкин – собрание, Толстой – собрание, Драйзера, я говорю, Драйзера, Мопассана, ещё что-то такое. И с этого депутатского съезда нам шли посылки – деревянные ящики такие. Столько отец покупал книг. Он маму догонял. Он ночами в свои 35 лет читал Толстого. Он ночами читал Пушкина – вы говорите – Лермонтова, Фета. Он сам себя образовывал. У него настолько был провал в знаниях с детства, и ведь он же нагнал. Понимаете? Интеллигенцию догонял, образование догонял – всё, что он не смог получить в детстве. Это был такой труд. Это великий труд. К тому же самому, интеллигентная мама никогда не умела солить огурцы и помидоры. И Михаил Тимофеевич её учил по-крестьянски. Бочку брал, чего-то туда воды закапывал, камень какой-то закапывал, чего-то пускал. И потом вёдрами… нет, не вёдрами – тазами… Тьфу! Срезали попки вот эти, жопки вот эти, да, несли вниз, в подвал, складывали и солили. А советская власть в 50-е – 60-е… она была голодная. Она не была сытая. И, как это называется… Солили капусту кочанами, листочками, с чёрной смородиной… нет, с чёрной сливой, с этой… как её… клюквой. Всё что угодно. Отец был заготовитель. Очень запомнились всякие моменты, как они друг к другу относились. Вот если папа собирался на какое-то совещание, там маршал приехал, военная приёмка приехала или ещё что-то – выбрасывалось всё. Все рубашки, все галстуки, все костюмы – и начиналась мерка. И мама его одевала. Какой костюм одеть, какой галстук завязать, какие брюки сделать, какие ботинки одеть, какой плащ одеть, какую шляпу одеть. Целовала его и отправляла. Вот я сижу и думаю: надо же было вот так поставить свои взаимоотношения межличностные, да, чтобы вот так заботиться о муже, который идёт на какое-то большое совещание. И вторично. Если мама собиралась на какой-нибудь концерт или ходили они тогда на танцы, мама вставала на табуретку, одевала красивое панбархатное платье, а отец ей… Тогда не было молний. Застёгивал эти пуговки, пуговки, пуговки, пуговки, пуговки, пуговки, пуговки. И она сходила и его благодарила. Удивительные отношения. Я всё время раньше возмущалась: «Мам, ну что ты одеваешь такие большие сабо? Высокие сабо. Ну, папа же небольшого ростика!» На что мама говорила: «Не нравится – пусть идёт сзади». И счастливый Михаил Тимофеевич обнимал Екатерину Викторовну… А им по 30 лет. И они шли на какие-то театральные мероприятия. Мама рано очень ушла. Мама ушла в 55 лет. Удивительные отношения были. Ругались, ссорились. Но самое интересное – вот интересный такой факт. И тот сочинял поэмы, и та хорошо стихами занималась. Если какое-то было недовольство между ними, мама на ночь… эпос. Ставила подстаканник ему – всё, что она хотела сказать. А на следующий день отец ей ставит под чашечку эпос – ответ на её все изображения. Вот они, они стихами переговаривались.