Занятия с Галиной Сергеевной Улановой

Встреча моя с Галиной Сергеевной началась с того, что я очень волновалась и готовилась войти в зал пораньше, чтобы уже быть готовой к её репетиции. И как я ни готовилась, как я ни старалась, я распахнула дверь знаменитого первого зала – она уже была там. Кончилась предыдущая репетиция с Катей Максимовой, да. У неё были такие замечательные балерины, как Нина Тимофеева, Екатерина Максимова и другие. Это даже было не волнение, это был какой-то шаг в новую жизнь. Она так встретила меня серьёзно, ласково: «Ну, давай начнём работать». И с этого момента началась моя совершенно потрясающая жизнь. Она была не просто светом в моей жизни, она была проводным лучом через всё, что я дальше делала. Несмотря на то, что дома каждый спектакль разбирался, каждый спектакль я не пропускала, я училась на своём муже этому всему, то, что у нас за сценой происходит, этой внутренней большой работе и так далее. А Галина Сергеевна как бы стояла над всем этим, потому что она обладала такой человеческой магией в своей строгости и простоте. На самом деле это была не простота, а она ничего не допускала лишнего, не тратила ни минуты. Она говорила только главное – спокойно, мало, но очень важное. И всегда она ждала, что её поймёт человек. Диалог она вела немногословный, но очень точный. Она была требовательна, но никогда не настаивала. Она ждала, когда её предложение будет осмысленно. И внутренний диалог возникал как бы без особых лишних слов. А ведь в это время шла репетиция. Я двигалась, и через танец – то есть она смотрела, не говорила мне постоянно и не объясняла, что нужно так-так-так сделать, – она ждала, когда я именно в танцевальном состоянии почувствую те нюансы на каждой репетиции, с которыми она подходила к образу. Без образа она не мыслила. Ей, мне кажется, было бы и неинтересно со мной работать. А когда человек отзывался на её состояние, у неё моментально освещалось лицо, освещалось всё её нутро. И она начинала себя как-то приоткрывать, потому что она всегда для всех оставалась за некой такой… Кто-то говорит, что она такая отстранённая, строгая. Но когда входишь в зал, она не была для меня строгой. Она для меня открывала, приоткрывала возможность не потерять ни секунды этого времени драгоценного общения. Она умела это делать, как никто, очень тонко – с наблюдениями моего возраста, моего сознания на сегодняшний день, как дальше у меня развивается моё творческое, моё актёрское мышление. Если она видела, что я её понимаю, она радовалась. Она очень редко хвалила, очень редко. Но она хвалила так, как-то спокойно, радуясь внутренне, как будто: вот я что-то поняла, идём дальше. Если нет – она просто терпеливо ждала. Ей нужен был диалог, а это ведь очень трудно – с таким мастером приблизиться и вступить в него. Вот она позволила мне говорить, понимать её на её язык. Вернее, она умела для каждого его, наверное, найти, потому что в её руках выросли балерины, которые сами за себя сказали своим творчеством о её педагогическом даре – великом человеческом даре поделиться своими представлениями о том, что такое артист, что такое сцена, как на ней присутствовать, как на неё не приходить, а, я бы сказала, восходить. Поэтому так же я бежала на сцену, так же я стремилась скорее-скорее-скорее. Всё волнение там, где-то за кулисами, а туда я стремилась, но уже по-другому – не так, как в начале, скорее к зрителю, а уже стремилась со своей внутренней пружиной, которая как бы собирается, а потом её отпускать в нужный момент и зрителям себя отдавать полноценно, без остатка. В то же время она воспитывала меня не только – дать туда, раскрыть, – но и научить актёрскому настоящему контролю. Это был настоящий театр. Если делать образ, то нужно обязательно эту систему подхода – как ты выразишь это, эту роль. Вот здесь – это Маша в «Щелкунчике» с её чертами, с её характером, который нужно было ей во мне раскрыть. У неё Катя Максимова была одна Маша, а я была другая. И так, и дальше следующее. И вот это пространство, которое образовывалось у неё с человеком, с которым она разговаривала, – это просто непостижимое у неё. Она мною завладевала просто. Все эти репетиции вспоминаются единым каким-то дыханием. Иногда не получалось, иногда я не слушалась, иногда что-то не понимала. У меня живой характер. Если что-то у меня внутри по-другому не складывается, она это прекрасно видела, прекрасно видела. Никогда ничего не навязывая, она просто терпеливо ещё раз потихоньку, спокойно, со следующей репетиции опять. И смотришь – как она была права, надо так, подойти вот так. И всё складывалось-складывалось. А потом мы ведь думаем: это мы сами всё открыли. Ну, ребёнок больше открывает в себе, не зная, чем это делается с умным, потрясающе умным, глубоко погружённым в смысл вообще происходящего каждой минуты, каждого дня. Это вот Галина Сергеевна мне преподавала. И потому я внутренне потихонечку росла-росла, воспитывала в себе вот это. И так вот после, особенно оставшись одна в своей жизни, пошла очень самостоятельная работа.