Премьера рок-оперы «”Юнона” и “Авось”» и её последствия для меня

И вот премьера произошла. Ну, это уже многократно описывалось, что было там. Вся «Нью-Йорк Таймс» на следующий день публикует рецензии. Они на свои-то, то, что у них в Нью-Йорке происходит, иногда позже делают, а здесь сам Шмеман, Серж Шмеман, он, по-моему, сейчас в «Нью-Йорк Таймс» чуть не главный там. Он написал статью и так далее. И во многих журналах это всё пошло. И все начали зубоскалить на Западе, что, мол, Ленин сейчас перевернётся в Мавзолее, и всё – сразу начали политический окрас, не художественную, а политическую. Это, конечно, раздражило КГБ и раздражило власти. И правильно раздражило. Это очередное хамство западное. Им показываешь произведение, так сказать, искусства, а они сразу это в политику превращают. Ну и думали в октябре, что уже не будет премьеры настоящей такой. Первый показ был в июле. Но в результате пришёл Бобков, их начальник из КГБ, посмотрел всё это. И пошло дальше, значит, и до сих пор идёт в Ленкоме – вот как с октября это он начался. Ну, в Ленкоме всё в порядке, за него спокойно. Они деньги начали потом зарабатывать, перекупали билеты, мне рассказывали, какие немыслимые суммы зарабатывали. А у Ленкома – а у меня нет, а у меня нет. Мне, конечно, надо было… Ну, мне было предложение, контракт, на который я не пошёл, и из-за этого сильно поплатился. Потом начали отца преследовать, судебные против него, а ему было 80 лет тогда. Ну, это всё рассыпалось, все обвинения не подтвердились. В общем, началось какое-то страшное давление на меня. Кстати, когда на моего отца подали в суд, суд начался, я подал в суд на советскую власть. А это очень просто – спектакль идёт, деньги зарабатывают, а со мной договора нет, и мне никто ни копейки не платит. Я говорю: «Это как? Либо спектакль снимайте, либо давайте со мной». И, в общем, я выиграл суд у советской власти, что до сих пор такой феномен – по-моему, никто больше этого не делал.