Моё детство. Три иконы и Сталин

Мою маму Александру бабушка поехала рожать в Петербург или в Петроград, как там тогда называлось. Родилась она в 12-ом году, а потом они вернулись обратно во время гражданской войны, когда был красный террор, их, в общем, чудом не расстреляли. Их вывели всех на балкон и должны были расстрелять, но народ заступился, говорил: это люди, знаете, хорошие, – в общем, самые лестные слова про них говорили, и они остались живы. Моя мама много рассказывала про НЭП, как это всё было замечательно, а потом, потом, потом, потом я чувствовал всегда у них страх. Они говорили: «Никогда не рассказывай историю семьи, никогда не рассказывай, где кого, что произошло, не надо этого ничего, приехали откуда-то – и всё». И я, в общем-то, и не рассказывал, и достаточно недавно начал собирать документы о том, как это было, награды начал собирать там Владимира, Анны, ордена, которые они получали. Вот. Но это главное было у меня. Первое впечатление и представление о мире – это три иконы, которые висят у нас. Да, они потом перебрались в Москву, это было в 30-ые годы. Это три иконы: «Моление о чаше», Николай Угодник и Казанская Божья Матерь. Вот мы жили в Москве в комнатке 10 метров, четыре человека жили, ютились там, и на кухне только вся жизнь проходила. И я смотрел на эти иконы, которые для меня были очень важны прямо с самого раннего возраста, и рассказы бабушки о том, как был Всемирный потоп, и вообще как Бог сотворил Землю. Никаких других версий и вариантов о том, что происходило с миром после его сотворения, кроме рассказов бабушки, Библейских рассказов бабушки я не знал. И, в общем, как-то верил и с этим жил, и вот моё мировоззрение. Хотя вокруг был Сталин, Сталин, Сталин, Сталин. Мы с моими сверстниками, которые тоже многие носили крестики, всё равно давали честное сталинское, честное, честное, ленинского не давали – честное сталинское. Сталин был на витринах, где должны быть выставлены товары какие-то, – всё, там были выставлены портреты Сталина. Мы к этому привыкли, и как-то у нас уживалась и вера, и Иисус Христос, и Сталин, в голове всё это смешалось и не конфликтовало. К моменту смерти Сталина я уже играл на рояле и уже сочинял музыку. А мне тогда было 8 лет, и я начал заниматься, наверное, лет в 6–7, я точно сейчас не помню. Мама купила пианино, втиснула в эту комнатку, я уже сидел и играл, и когда умер Сталин, начал что-то играть в до миноре, траурное. Мне запретили сразу же, говорят: «Никто не поймёт минор, скажут, что мы радуемся, что Сталин умер». Хотя, в общем, какое-то скрытое ликование в семье было по этому поводу.