Как я «лепил» рок-оперу «”Юнона” и “Авось”». Почти подпольная пластинка

Конечно, никакого договора, никаких денег, я просто сидел и сочинял это, лепил это произведение по законам не драматургии театральной, ни в коем случае – там её не было просто, – по законам музыкальной формы. Когда я практически сделал эту ораторию, где никаких событий особо не происходит. Первый акт – это герой стоит на месте и поёт о своих переживаниях. И в конце акта с матросами уезжает. Всё – это всё содержание. Во втором акте некоторые события есть. Он встречает Кончиту, какой-то там конфликт. И он уезжает. Она его ждёт. Ну, то есть событий нет. Это превратилось всё в какое-то музыкальное произведение, которое, говорю, ну, написать-то я написал, а поставить-то его как? Когда было всё закончено, пришла вся труппа Ленкома, послушали. Слушали, сказали: «Да-да-да, замечательно, всё прекрасно», разошлись и исчезли. Всё. Я остался один на один со своим этим творением, которое, в общем, я, насколько понял, всё-таки решили, что связываться с этим не стоит, и на государственной сцене это дело не пройдёт, и вообще наживать себе всякие неприятности никому не хочется. Я остался наедине с ним. Это длилось почти год. Потом я понял, что что-то надо делать, а уже опыт был и работы на фирме «Мелодия», «Хоакин Мурьета». Я уже знал, как делается театр у микрофона и как делается пластинка. Чтобы сделать драматургию цельную, нужно записать двойной альбом. По крайней мере, это не пропадёт. А так – это вообще исчезнет, и всё, этого не будет. И я помню день, когда ко мне пришла Евгения Лозинская, литературный редактор фирмы «Мелодия». Я ей дал прослушать в своём исполнении в записи «Авось». Никакой «Юноны» тогда не было – «Авось». Она говорит: «Всё, делаем это всё». Я говорю: «А как худсовет пропустит?» – «А какой худсовет? Это вот государственная премия, “Авось”. Мы записываем по литературной, не музыкальной, литературной редакции поэму “Авось”, которую власти одобрили, никаких разрешений не надо. Ну, а там какой-то музыкальный аккомпанементик к этому». Это запустили в производство именно в таком виде. Никаких опер там, ничего – просто по литературной редакции всё. И для того, чтобы записать туда кучу этой всей музыки… А тогда, в отличие от сейчас, когда у каждого музыканта своя студия, студия звукозаписи была только на фирме «Мелодия» и ещё на радио. Всё. А самая хорошая аппаратура была на фирме «Мелодия». Нужно было туда, в государственное учреждение, притащить хор огромный и симфонический оркестр. И были в студии электронной музыки, там делать много всего было. И вот когда мы начали этот процесс, который очень долго длился – год где-то мы делали эту запись, – нужно было скрыть это от редактуры, охраны, от всех, что происходит какая-то подпольная запись. Не стихи записываются, а записывается, понимаете ли, двойной альбом с большим составом и с кучей актёров и музыкантов. Ну, в общем, это уже был прямой конфликт с окружающим. Весь мой предыдущий мир мог остаться где-то далеко, а это – я шёл на прямой конфликт. Я представлял себе, что это будет. Закончена была запись. И дальше я понимал, что эту запись никто не… Да, она состоялась, её можно переписать на кассетки и… Вот. Я понимал, что она дальше никуда не пойдёт.