Откуда произрастал страх Сталина перед немцами

Я думаю, что он знал, ощущал эту внутреннюю и реальную неготовность Красной Армии. Тем более я вижу в этом одно парадоксальное доказательство, свидетельство. 5 мая он произнёс речь перед выпускниками военных академий. Она никогда не была опубликована при жизни Сталина. И по её поводу строилось много догадок, и даже известно, что мы тогда подкинули немцам вариант этой речи, в которой якобы Сталин говорил о продолжении дружественных отношений с Германией. Это была операция, проведённая через корреспондента немецкого телеграфного агентства. И Шуленбург тоже хорошо. Шуленбург, который был против войны, был рад любому доказательству: «А, вот, смотрите, всё-таки Сталин говорит о нормальных отношениях с Германией». Но в сущности это была речь о невероятных успехах боевой подготовки Красной Армии. «Красная Армия уже не та, что была несколько лет тому назад. Мы перестроили нашу армию, вооружили её современной военной техникой. Наши танки изменили свой облик: раньше они были тонкостенные – теперь этого недостаточно, теперь требуется броня в три–четыре раза толще. Артиллерия новая, авиация новая, самокатные части. И упрекал он только командный состав, что, мол, чтобы управлять всей этой новой техникой, новой армией, нужны командные кадры, которые в совершенстве знают современное искусство». В общем, это был сплошной дифирамб состоянию Красной Армии. Увы, как показали события через месяц, через полтора месяца, практика доказала совершенно обратное. В этой речи он много говорил о Франции, о поражении Франции, о Германии, о роли Германии. И вот здесь у него высказана одна интересная мысль со ссылкой на Ленина: «Ленин учит: партия и государство гибнут, если закрывают глаза на недочёты, увлекаются своими успехами, почивают на лаврах, страдают от головокружения от успехов». Но, оказывается, он относил это только к Франции. Оказывается, это учение – Ленин учит французов, что, мол, французы-то у них закружилась голова от побед, и они прозевали своих союзников и почили на успехах. И поэтому Франция потерпела поражение. А вот панический страх, очевидно, перед возможной реальностью, перед возможной реальностью, что он-то знал. Видите ли, это очень сложная, мне кажется, внутренняя задача анализа соображений Сталина – что у него перевешивало: вера в себя, вера в свою мудрость, вера в возможности или знание реального положения вещей. Реального положения вещей. Я не исключаю, конечно, что его могли и военные руководители, и политические руководители в значительной мере дезинформировать о состоянии Красной Армии в то время. То же самое относится к финской войне. Может быть, именно в этом и был этот ужасный секрет – что они так верили, что они добивались своего. Но когда-то этому приходит конец. Когда-то. И этот конец чуть было не пришёл в июне 1941 года, когда Сталин оказался перед лицом поражения. Кстати, надо отбросить эту ложную легенду о его, так сказать, параличе – что, мол, он никого не принимал, ни с кем не говорил и ничего не мог решать. Ничего подобного. Первые дни войны – полная энергия, исключительная напряжённость работы. Его подорвало только взятие Минска. Вот после взятия Минска Сталин уединился на несколько дней – он должен был себя как-то собрать. И дальше опять идёт полная энергия, полная энергия.