Фронтовой быт

Мне какие-то дали штаны, я не помню, я же маленькая была, а там все большие. И какую-то гимнастёрку дали, руки вот так вот закатывала. Потому что всё большое, а я маленькая. Штаны вот так вот верёвкой подвязывала, потому что ремень никакой не подходил. А сапоги какие были – это что-то. Ножка-то маленькая была, а сапоги-то большие. Не знаю, где брали, но помню, что какую-то бумагу где-то доставали, пихали в сапоги её, чтобы нога-то держалась, потому что размер больше. Для нас не найти было обуви. Вот так. Там были женщины – врачи, медсёстры, но они законные были, они в возрасте. И у них всё было, как положено. У них и погоны были, и всё. А мы – дети, да мы даже об этом не думали, что у нас формы нет. Мы знаем, что нам нужно таскать раненых и больше ничего. И будем жить. И чтобы жив остался каждый из них. Мы только об этом думали. О смерти мы никогда не думали. Даже не думали, что я умру, что сейчас выстрелят и попадёт в меня. Взрослые, когда боя нет, стучали ещё – в домино играли, у кого-то было. Нам не давали этого. Мы – что, мы – дети. Нам никакого домино не было. А нам бы только поспать, когда есть возможность. Мы скорее, бегом. Сашка – в одно место, мы с ней – в другое. Ну, с нами ещё две было медсестры в землянке, где мы жили. Мылись мы – догола раздевались и мылись. Кто к нам войдёт, всегда боялись. На шухере, как говорили, кто-нибудь стоит, чтобы не влетел командир или кто-то. А то мы моемся. Ну, а что такое землянка? Ты моешься, вода-то льётся здесь. Здесь тут же вода. Когда-то она уйдёт туда. А тут же жить надо, тут же спать надо. Так же вот палатка, чтобы сыро не было там. Мы не из ведра мылись, а поливали друг дружку. В ведре брали воду ковшиком и поливали друг на друга, и на голову поливали. И вот так вот мылись. Это мы вот девчонками. Это всё было в землянке. А почему мы мылись так? Потому что мы голые были, нам одеть больше нечего было. Это же, что есть, это же и одевали мы. Потому что, кто нам даст что-нибудь ещё? Если форма, у них какая-то ещё есть. А у нас-то и ничего, нам только это дали. «Где мы вам форму возьмём? – сказали, – вы же дети». Были сложности с этим.А потом, когда спокойно всё, боя нет, немцев нет – обед. Стучат, кричат, повар: «Обед!» Это коляска такая была, возили на колёсиках эту коляску. И вот обед: кто где сидит. Никаких не было ни столов, ничего. Кто где сидит, тот там и ест. Только это время обеда. Тишина, ни артобстрела нет, ни бомбёжки нет, ни боя нет. Тут мы спокойно ели. Честно говоря, и есть-то во время боя не хотелось. Мы даже забывали, что и есть надо. А вот когда повар говорит…Один раз разбило эту коляску повару. Попал снаряд прямо в котёл этот. Откуда-то котёл привозили. А котёл большой вот этот. Снаряд попал. Повар был ранен, но он жив потом остался.Нас кормили, кормили. Мы голодные-то не были. Но кормили: гречи тогда не было, тушёнка была с перловой крупой. С перловкой. А гречи не было тогда. Потом считали гречу, потом, когда стали давать. Я ела ещё с перловкой. И тушёнка. Американцы бросали нам консервы мясные. И вот эти консервы, так же и на фронте эти консервы были, их распределяли всюду. С самолёта бросали американцы нам консервы. Такая вкуснятина была...Когда в Ленинград-то приехала опять, там чечевица была. Там перловой не было, никакой другой, там – чечевица. И немцы листовки бросали: «Ленинградские матрёшки, не бойтесь бомбёжки. Чечевицу доедите – Ленинград отдадите». Вот такие листовки бросали. Я думала, когда кончится война, уж этой чечевицы я наемся.