Почему Леонид Брежнев читал по бумажке

Я думаю, у каждого человека своя судьба, особенно по здоровью. Если взять, например, Косыгина, он умер, по-моему, в 76 лет, его жена ещё раньше ушла, а дочка, по-моему, до 70 лет дожила. Зять умер. В общем, они доживали до какого-то определённого возраста. Возможно, это было и у Брежнева. Ему было заложено, что он рано начнёт дряхлеть. Вот так и получилось. И первые встречи, сразу после 63-го года, когда я стал ходить к нему на переводы, были по международным делам. Конечно, готовишься, всё такое. Ему дают справки, заготовки. Но он начал понимать, что это серьёзно, это не то, что выступать перед рабочими завода или в каком-то коллективе. Это надо точно говорить, он говорит от страны, это серьёзные вопросы. И поэтому он всё больше и больше стал читать. Косыгин почти не читал своих справок, он всё помнил, хотя ему тоже готовили материалы. А Брежнев всё больше и больше начинал читать. Иногда он отрывался от текста, но, когда он отрывался  это были эмоциональные рассказы. Я помню, в одной из первых встреч, когда я к нему попал, он вдруг начал рассказывать о своём отце, который говорил, что Гитлера надо повесить на Эвересте. Вот такие странные вещи. То есть у него элемент эмоций был очень сильным. У него появилась какая-то старческая привычка, что, когда он выступал, он бесконечно говорил. Он считал, что чем дольше ты говоришь, тем больше ты убедишь собеседника, и речи для него писали эти бесконечные на съездах. Ну как вообще можно выдержать… Не понимал человек. Он говорил, в общем, медленно, но нормально читал. Но иногда вот там такие листочки небольшие, крупным шрифтом. Ну, прочитает один листочек, перекладывает. А тут он забыл переложить и снова начал читать этот лист. Ну, ему сразу вот Александров, его помощник, сказал: «Вот следующий», вот так переложил. Ну, потом это… один раз он начал, там же, ну, такая речовка, так называемая, это то, что он должен сказать иностранному президенту. И в скобках обычно пишется, если тот, значит, скажет это, то тогда сказать вот это. А он начал читать, значит, сразу то, что надо сказать, а тот ещё это не сказал. И вот это, значит, ну, это переводил Суходрев, я там сидел, но Суходрев сразу ему сказал, что нет, прям показал пальцем вот, вот отсюда. Потом одна из последних его поездок, вот куда я тоже ездил, это в Вену, 79-й год, встреча с Картером. Но он был в очень плохом состоянии, Брежнев, ужасном просто, просто кошмарном. То есть мы думали, что он не дойдёт и не подпишет этот договор ограничений стратегических вооружений, и вот, где он поцеловал Картера. Правда, Картер к нему сам так вот наклонился, обнял, и, в общем, они щеки поцеловались, расцеловались так по русскому обычаю, можно сказать. Но на переговорах, когда мы приезжаем, допустим, в посольство, а он жил в посольстве, он стоит и говорит: «А что дальше будет?» То есть, видимо, он забыл программу или не читал её. А на переговорах была вообще-то неприятная ситуация. Значит, Картер говорит, Брежнев слушает, но Картер говорит по-английски, а потом американский переводчик должен говорить. Ну, и Картер довольно долго говорил, и Брежнев вдруг по-русски говорит: «Как мне всё это надоело, когда кушать пойдём?» Ну, Картер-то не понял, но там сидел этот, ну, переводчик американский, конечно, понял. И там сидел этот американский советник по национальной безопасности, вот этот польского происхождения. Я вспомню его фамилию, который знал русский язык тоже. Но они поняли. Ну, по выражению лица Брежнева они поняли, что ему надоело, что пора кончать. Поэтому Картер остановился, попросил, значит, перевести, и сказал, что да, нам надо скоро на ланч идти. Вот так это увязали. Потом, так как иностранцы – люди вежливые, и они всегда кивают, они улыбаются. Да, да, да. И Брежневу это нравилось. Это не наши там насупившиеся лица, а это иностранцы. Причём и дипломаты, послы, и крупные бизнесмены. И он стал, видимо, воспринимать, что они искренне, что он им нравится, что они его уважают, что он действительно всё может. И вот это процесс самовнушения, что то, что он скажет – это всем нравится, и то, что он может убедить, на него всё больше и больше действовало. Отход от реальности. И параллельно, конечно, проблемы со здоровьем. Он почти ничего не пил. Я не видел, чтобы он напивался никогда. Нет. Любил так чарочку «Зубровки» особенно. Ну, на охоте. Вот так. А вот у него начались какие-то, видимо, мозговые явления. Там с зубами проблемы у него постоянно были. Он иногда, под конец особенно, начинал забывать. Ну, доходило до того, что в конце выступления за границей мог своего коллегу назвать другой фамилией. Там в Америке мы были, он очень долго выступал, говорил, говорил, а Патоличев сидел, и он обернулся к Патоличеву и говорит: «Товарищ Косыгин, я заканчиваю уже». Косыгина там не было рядом. Вот такие вещи с ним происходили. Но это всё было очень больно наблюдать и неприятно. Но он, наверное, тоже страдал очень сильно. Но когда у него умерла мать, он особенно переживал. Там они в ресторане «Прага» отмечали поминки, он пригласил огромное количество людей. Это мне рассказывала его секретарша, там было три зала, и он в одном зале сказал речь, во втором зале ту же речь сказал, и в третьем зале ту же речь. Хотя это всё транслировалось на все залы. Вот такие вещи он допускал.