Ну, в то время я даже сейчас особо не помню, как мы на это реагировали, потому что само по себе это событие, оно у нас на периферии не произвело такого впечатления, как, например, здесь, среди людей, особенно тех, кто достаточно хорошо разбирался уже тогда в политической обстановке. Я думаю, что я тогда ещё стоял на тех позициях и на том уровне сознания, который мне не давал возможности сразу понять это в более широком плане. Наверное, я подходил пока ещё тоже догматически к этому, в том смысле, что ведь это же выступление против коммунистов, ведь это же преподносилось определённым образом. У нас же не было полной информации. Та информация, которую мы получали на периферии в то время, сводилась к тому, что произошло восстание, коммунистов вешают, понимаете ли, значит, это контрреволюционный переворот, это настоящая контрреволюция и так далее. Что могло в то время это вызвать? Оно могло вызвать только одно отношение - что это враждебное действие. Сейчас, может быть, кто-то и говорит, что уже в то время всё это поняли, кто-то действительно понял, но мне думается, что многие сейчас задним числом как-то стараются себя сделать более умными и прозорливыми, чем они на самом деле были. Я, например, вижу, что в то время я делал однолинейные выводы, однолинейные, потому что информация была тоже однолинейной. Как выступление против социализма, против СССР прежде всего и так далее. Что надо делать? Надо защищать.