Вспоминая ХХ съезд

Настолько всё это неожиданно было. Ну, произошло это так: я на 19-м съезде был, слушал Сталина, как гость был, с балкона Кремлёвского дворца слушал Сталина. Его речь – эту знаменитую – и я наблюдал, как его принимают, восторг и всё прочее. Затем умер Сталин, хоронили Сталина, ведь возникал даже вопрос – комсомол назвать ленинско-сталинский. Уже даже дали согласие, а потом ночью позвонил Шелепину Хрущёв и сказал: «Пока не торопитесь». А у нас пленум ЦК был собран как раз, и в эти дни умер Сталин. Ходили, прощались. Пока мы добрались до Колонного зала – ой, что творилось в Москве! Все витрины по улице Куйбышева были поразбиты. А мы шли вокруг, мимо, по улице Куйбышева, через Манежную площадь, Красную Манежную площадь, и выходили к Колонному залу, потому что с этой стороны нельзя было вообще подойти. Ну, это было столпотворение, в Москве творилось страшно что. Потом уже, понимаете, на ближней даче почти всё было готово к тому, чтобы открыть музей Сталина, посвящённый ему. Мы уже ездили, секретари ЦК ВЛКСМ, нас уже разрешили, узкому кругу, смотреть, ещё до официального открытия, всё было нормально. И мы смотрели эту дачу, где он умер и где он в последние годы, по существу, был. Ну, то есть я к тому, что в стране к Сталину – ну, не мне рассказывать – всё, что происходило и как это было. И вдруг, вот, на 20-м съезде, я присутствовал тоже на всех заседаниях как гость. Был я уже, по-моему, вторым секретарём ЦК ВЛКСМ. Да, по-моему, потому что на все заседания получил приглашения. И на съезде на этом меня избрали кандидатом в члены ЦК КПСС. Впервые я был избран кандидатом в члены ЦК КПСС. Закончился съезд, голосование, объявили итоги голосования, а может даже… да, нет, объявили. И уже разъехались мы по своим учреждениям, а делегаты – по гостиницам, из периферии. Ночью, вечером и ночью стали обзванивать, что утреннее заседание состоится тогда-то, закрытое. Но, вероятно, даже, скорее всего, на съезде объявили для делегатов, что утреннее закрытое заседание будет тогда-то. А мне, тем, кого избирали, избрали в состав ЦК, не из числа делегатов, позвонили и прислали – у меня где-то даже есть этот пригласительный билет – на утреннее заседание закрытого заседания 20-го съезда. Где-то в 10 часов утра, что ли, началось заседание. Не сказали: какой вопрос, какая повестка. И когда пришли – также президиум тот же сидел там, на месте президиума. Зал, но балкон пустой, только зал, заполненный делегатами. И вот, как я сказал, те, кто избран в состав ЦК. Не знаю, кто ещё, может быть, был приглашён. Во всяком случае, я присутствовал. Заседание открыл Хрущёв и сказал, что руководство ЦК, политбюро, президиум ЦК решил внести на обсуждение съезда ещё один вопрос – вопрос о культе Сталина. И поручили с этим докладом выступить мне. Ну, взял доклад и пошёл на трибуну. И стал доклад… Ну, сразу это, понимаете, вызвало такое, в общем, удивление. И, понимаете, такую… тишина мёртвая в зале стала. В повестке дня съезда не было этого вопроса, не утверждали повестку дня с этим вопросом. А тут вдруг вот такое. Но он спросил съезд: возражение? Возражений не последовало, конечно. И что-то ещё там организационно решалось. В смысле, по-моему, было сказано: «Не ограничено». Не ограничивает докладчика, да. Ну, и вот то, что осталось у меня в памяти. Вы понимаете, это настолько шокирующим было, что в памяти остался только доклад. Были прения, якобы небольшие, из числа нескольких человек выступило. И решение даже в памяти не зафиксировалось – было принято или не было, как так. Ну, я вам скажу, почти мёртвая тишина была, когда только гул такой возникал, знаете, когда он цитировал письма некоторые – Кедрова, ещё там были некоторых репрессированных, обращение к нему. Это вызывало гул возмущения, удивления. Это было, понимаете, самое, ну, так – реакция зала. Ну, это, я вам скажу, не такая, как потом уже стали и «позор» кричать, и ещё какие-то выкрики. А это, знаете, такое, как из груди вырывавшееся удивление и возмущение. Доклад он на сей раз почти не отрывался от текста. Читал он его, читал упорно, придерживаясь текста, и заикаясь, и кое-где сбиваясь, но, тем не менее, читал. И он сам себя, видно, держал в руках для того, чтобы не отступить, потому что для Хрущёва это самое мучительное было при выступлениях – придерживаться текста. Всегда начинал, а потом переходил, понимаете, на свободный образ изложения. А здесь он более-менее придерживался текста. Но это, вы знаете, в общем, если вот я… ещё же возраст у меня тогда был – сколько, двадцать, тридцать два года. Первый раз избран в состав ЦК КПСС. Произвело страшное впечатление после того, как у нас сложилось мнение о Сталине и как оно было утрамбовывалось десятки лет. О том, что это гений непревзойдённый, что это вождь мирового значения, что это мудрейший из мудрейших, что это родной отец. Ну, это всюду и на всех собраниях, и особенно торжественных или, понимаете, каких-то массовых мероприятиях начиналось и кончалось этим. Портреты были всюду и везде, фотографии – всё это отражалось ведь на каждом человеке и на его, понимаете, мнении и складывающемся образе его жизни. А тут вдруг, как разорвавшаяся бомба, ворвалось, что этот человек, понимаете, палач, это человек, который, по существу, не любил людей, это человек, который только при помощи, понимаете, кнута и пряника управлял государством. И что это человек, понимаете, по существу, деспот и тиран. Вот так, из доклада можно было сделать вывод, понимаете. Очень это произвело колоссальное впечатление на всех делегатов. И прения уже я и не помню – кто выступал и как выступали, что говорили. Ясно, что в поддержку, ясно, что с осуждениями, пока робкими. Но в докладе было и сказано о заслугах Сталина. И он его называл теоретиком большим, что он многое сделал для индустриализации страны и что сделал многое для победы в Великой Отечественной войне, но оговаривался, что и индустриализация, и многое другое – это при, понимаете, колоссальных жертвах, ценой больших жертв и человеческих, понимаете, судеб. Мы сидели, сосредоточив внимание на президиуме. Сзади там ничего не видишь, что там делается, а я где-то сидел здесь впереди, и поэтому, понимаете, бог, может быть. Ну, это всегда и в ходе заседаний пленума, и сессий Верховного Совета: кто сомлел, кто, понимаете, плохо стало – его под руки выводят из зала. Здесь могли быть… Мне тоже говорили, что было пару или три случая, когда чуть ли не, понимаете, это самое, и нашатырь давали, и доставали валидол, и всё прочее. Ну, тишина мёртвая была. Без перерыва. Он, по-моему, два с половиной часа вот так. Перерыв что-то был. Потом прения небольшие. По-моему, в кулуарах – ой, началось, ну. Ну что вы, боже мой. Удивления, всякие восклицания: «Как же это могло быть? Мы ничего не знали. Откуда? Что это? Как же так? Вы смотрите». А некоторые стали... Я думал тогда, что это не так. Самые разные были. Но был, вы знаете, такой всплеск удивления и, понимаете... Но я вам скажу, по-хорошему всплеск – хорошего удивления и возмущения и вместе с тем радости. Того, что наконец, понимаете, этот нарыв был прорван и начали выпускать гной. Это чувствовалось, какое-то немножко одухотворяющее – на лицах у людей. И, во всяком случае, у нашего поколения, у людей, понимаете, в комсомоле, это хорошую реакцию вызвало. Но, конечно, много и сомнений всяких было. Тут нельзя однозначно сказать – всё сразу это признали. Были и такие, которые говорили о том, что тут надо разобраться, нужно ли всё до конца, понимаете, развинчивать. Нужно ли всё это, понимаете, открывать до конца. Можно было бы... Ну, не случайно его сделали секретным, закрытым, не оповещать всюду. В начале же это очень строго было, и длительное время даже в партийных организациях ничего не известно было об этом. Потом уже приняли решение, понимаете, о культе Сталина, и всё это решение, дали оценку его и положительным, и отрицательным сторонам деятельности. Поэтому в комсомоле тогда, ну, тоже, понимаете, начали все эти вопросы бурлить, обсуждать. В общем, вызывало это разную реакцию. Но в большинстве случаев, особенно среди молодёжи, это вызывало одобрение. Он на это и рассчитывал, Хрущёв – что поколение более молодое, среднее и молодое поколение – поддержка будет с их стороны. Старички и пожилые, те, кто, понимаете, в какой-то мере были причастны к этому, посапывали и немножко, понимаете, так себе на уме – не всё одобряли с ходу. Но тем не менее, куда деваться? Всё было рассказано так, как оно было в самом деле. И тогда же не всё сразу было в этом докладе, понимаете, сказано. И потом начались уже, понимаете, другие процессы, связанные с выселением целых народов и связанных со многими другими делами – и за границей, и так далее. А потом уже попал через поляков этот доклад и на страницу мировой прессы, понимаете. Всё это начало и в мире вызывать всякую реакцию соответствующую. Это очень здорово сказалось на коммунистическом и рабочем движении. Вот и тогда, понимаете, резко такой спад, да и отношение неоднозначное было со стороны компартий капиталистических стран, да и со стороны стран народной демократии. Неоднозначное было и, в общем-то, наступил такой определённый спад в развитии коммунистического движения. Этот съезд тогда и этот доклад – он здорово ударом был, очень сильным по коммунистическому движению. Ну, мы их поставили в положение такое: столько лет и мы, и они работали на то, на это. И мы им подбрасывали, что мы самые идеальные, самые правильные, что всё, что Сталин делает и говорит – всё это правильно и правда. Что это действительно враги народа, что это люди, которые, понимаете, мешали Сталину и партии строить социализм. И они этому верили. И они не только верили – они и поддакивали, и не только поддакивали, а и пропагандировали это же у себя. А тут вдруг мы признали, что всё это не так. А им что, как объяснить? У них и без этого много сомневающихся было. Если бы это у нас было так, что подавляющее большинство верили во всё, что Сталин делал. А у них и без этого было много сомневающихся. А тут появилось, понимаете, что в самом деле сомнения эти были справедливы во многих случаях. Значит, авторитет этих партий резко упал. Резко упал. И французской, и итальянской – самых крупных партий. Они понесли большие потери. Очень резко сократилось и количество коммунистов, и влияние этих партий в обществе.