Что рассказывал сам Никита Сергеевич о встречах со Сталиным

Что касается встреч, то уже, знаете, как у человека, который в возрасте, у него было несколько рассказов, которые он повторял. Ну, вот он рассказывал, как они с Булганиным, когда Булганин возглавлял Моссовет, а Никита Сергеевич был секретарём Горкома и Обкома в довоенные годы, как Сталин приглашал на обед. Это, конечно, была большая честь. Подробностей я не помню уже, наверное. Ну, он рассказывал, как там, скажем, было застолье… Часто его спрашивали про всю эту историю с Аллилуевой. Он пытался вспомнить это застолье, этот праздник. Он говорил, что, в общем-то, это были бесконечные речи чисто такого, даже не скажу, что протокольного, а просто такого восточного характера. Всё это вокруг Сталина крутилось. Но он считал, что он всё-таки тогда был, понимаете, при всём притом, хоть Сталин его и приглашал, но он был, конечно, не этого ранга и не этого круга. Поэтому он, так сказать, сидел, слушал. Не знаю, критически воспринимал или нет, не знаю. Потом, уже в послевоенное время, когда он вернулся в Москву, он очень часто бывал у Сталина. Даже Алексей Иванович вспоминает, как у нас на квартире, наверное, это был какой-то 1948 год, когда Никита Сергеевич только что приехал, и мы всей огромной семьёй жили для той семьи в довольно тесной квартире здесь же, на улице Грановского. И как-то раз телефонный звонок, он подошёл к телефону и вдруг, вздрогнув, услышал: «Никиту». То есть Сталин звонил ему. Я сама помню, как мы гуляли на даче по парку, а там были какие-то, видимо, телефоны по ходу маршрута. Это было, когда умер… А кто же? Кто возглавлял в тот момент Академию? Кто-то из академиков. И он ему позвонил в этот момент, значит, посоветоваться… Я просто сейчас не помню последовательность, кого лучше выбрать в академики. Но зато рассказы уже потом, его рассказы последних лет жизни Сталина, когда он очень часто бывал у него, почти каждый вечер, – для него это было мучительно. Он был человек строгого жизненного распорядка. А так кончался рабочий день, и вечером его вызывали, и он приезжал в два, в три часа. И при этом, это я просто наблюдала, поскольку это как раз был тот недолгий момент нашей совместной жизни, когда мы с ним вместе жили на даче. У нас с Алексеем Ивановичем ещё не было квартиры, у меня был маленький ребёнок, я болела и полтора года не работала. Я просто безвыездно жила на даче, и он жил на даче, поскольку у него была потребность, как бы поздно он ни приехал и как бы рано ни уезжал, хотя бы минут 40 пройти быстрым шагом, иначе он, в общем-то, не мог. А здесь было тесно, гулять негде и так далее. И вот я помню, при всём при том, что, ещё раз говорю, дома не было никаких разговоров о расстрелах, о посадках или о чём-то таком, и моё отношение к Сталину было по-прежнему вполне цельным, но было ощущение – я просто не могла уснуть, пока он не приедет домой. Это, ещё раз хочу сказать, носилось в воздухе, и это очень трудно сформулировать. Эти застолья он описывал как уже такие, знаете, со всякими дурацкими шуточками – заставляли плясать, пить, хотя он всегда говорил, что в это время Сталин уже пил мало, заставлял других и наслаждался этими всякими…