Владимир Михайлович Дильман. Работы по эндокринологии и геронтологии

Владимир Михайлович Дильман учился в Новосибирске и после 4-го курса приехал в Ленинград, в Первый медицинский институт, на кафедру терапии. Там занимался в лаборатории, посвящённой эндокринологии, которой руководил Василий Гаврилович Баранов, может, вы слышали. Он – очень уважаемый человек, который много сделал в области диабета и для города, и так далее. Василий Гаврилович Баранов. И Дильман был у него там… Ну, как сначала мы все начинали – студентами сначала примыкали к кому-то. Никто же не думал о заработках. Вообще, какие там заработки – заработками не считались. Он был вместе с Василием Гавриловичем, а потом в ординатуре стал заниматься своей диссертацией. А заведовал кафедрой Ланг Георгий Фёдорович. Это – огромная величина, академик, который первым стал говорить, что очень многое в патологии человека, и, в частности, в гипертонической болезни, зависит от состояния гипоталамо-гипофизарной области. То есть центральных областей, которые регулируют эндокринную и метаболическую системы. И Дильман страшно этим увлёкся. А его работа… почему я так говорю подробно – потому что это было очень принципиально. Значит, его диссертационная работа была посвящена механизму климакса. Что такое климакс? Выключение функций яичников. Считалось, что яичник имеет определённый запас яйцеклеток, продуцирующих женские гормоны, и в конце концов иссякает этот запас, яичники перестают функционировать, женщина впадает сначала в климакс, а потом в менопаузу. А Владимир Михайлович под влиянием тех идей, которые… влияние учителя, о котором мы говорили – Георгия Фёдоровича Ланга – и роли гипоталамо-гипофизарной области, сказал: «Нет. Всё дело не в яичнике. Яичник – это, как бы, почти вторично. А меняется чувствительность гипоталамуса к действию периферических гормонов». А что это значит? Эндокринная система работает как кибернетическая система: есть центр, дающий регуляторный сигнал, есть периферия, на которую этот регуляторный сигнал действует, периферия вырабатывает свой сигнал, который действует на центр, и центр должен отреагировать на этот сигнал и сказать: «Мне достаточно или нет? Или я хочу ещё и ещё и буду продолжать стимулировать эту периферию?» И надо сказать, если сегодня мы знаем рецепторы и массу тонкостей биохимических, которые есть в области гипоталамо-гипофизарной системы, тогда это всё было только идеей. Вот идеей, понимаете? И Дильман защищает эту идею роли гипоталамуса, а Василий Гаврилович Баранов не согласен. Они ссорятся. Они, которые за ручку ходили, к Барановской невесте вместе ездили в гости, в Мерёво – деревню под Лугой. Дильман уходит. Дильман без работы. Чтобы прожить, читает лекции в кинотеатрах про медицину. И Николай Васильевич Лазарев, и Александр Иванович Серебров, который к тому времени… Ещё Николай Николаевич Петров жив, но уже директор – Александр Иванович Серебров, тот же самый, 1895-й год рождения, та же плеяда: Холдин, Серебров, Лазарев. Дильмана берут в институт – эпизод, характеризующий Лазарева. Дильман начинает работать. У него бешеное количество идей. Он разрабатывает так называемые изменённые гормоны – «А» на гормоны – чтобы с их помощью подействовать на гипоталамус, но чтобы не было влияния на периферию. Не будем на всех деталях останавливаться – они всё-таки очень специфичны. И в один прекрасный день Николай Васильевич Лазарев зовёт его к себе в кабинет и говорит: «Владимир Михайлович, мне тут письмо пришло. Ко мне оно не имеет отношения – это было письмо, написанное Василием Гавриловичем о том, что не надо брать на работу тебя». Николай Васильевич – это стиль поведения, понимаете. Его отношение к этому поступку, его отношение к Дильману как к блестящему учёному, который потом фонтанировал идеями на всех возможных уровнях эндокринологии – и всегда это было с борьбой. И потом сколько раз было очень бурных заседаний, на которых и Василий Гаврилович с Дильманом, и ученики Василия Гавриловича с Дильманом организовывали очень такие горячие дискуссии. В конце концов, к концу жизни они помирились. А мы с Василием Гавриловичем жили в одном доме на Каменноостровском проспекте. Только я – со стороны Каменноостровского, а он – со стороны Кромерской, там, где Наталья Петровна жила. И Дильман ходил к нему, потому что, несмотря на какие-то противоречия, несмотря на поступки, которые, может быть, были не совсем приемлемые и с одной, и с другой стороны – я никак не обеляю Владимира Михайловича, который был человек страстный, – для него наука, его точка зрения – это было всё, понимаете. А в конце концов они закончили большим уважением друг к другу, потому что есть ещё и человеческое отношение.