Культ Хрущёва

Вы знаете, вот к тому культу, который возник уже к концу 10-ти лет Хрущёва и ко всей вот этой ситуации – это тема, в общем, отдельного рассказа. Это была эволюция. Это нельзя сказать, что он относился так или не так. И вот это я как раз наблюдала. Он вообще в принципе этого не любил, если можно сказать одним словом. Во всяком случае, в начале своего, так сказать, этого 10-летнего пути. То есть не то, что не любил, он просто пытался это задавить всячески, так сказать, подшучивая над людьми, если там он что-то такое слышал, и обрывая всё. Я прекрасно помню, как было какое-то там день рождения его. Вообще дни рождения он даже и всегда говорил: «Что за предмет там отмечать дни рождения?» Вот как-то он этого не любил. Но когда видно уже так, уже он такое положение занял, я думаю, что там соратники, друзья: «Ну как же так? Мы хотим соб…» – так предполагаю. И в общем собрались. И это было на той же огарёвской даче, кстати, построенной Маленковым для себя, и он там ни одного дня не жил. И собрались в комнате этой: стол там, члены политбюро, какие-то там родственники членов политбюро, семьи. В умеренном количестве. Когда-то Люся у меня Косыгина спрашивала: «А это кто? А это кто?» – «Я, – говорит, – их никого не знаю». Вот видите, как жили обособленно очень. И вот начинается. Ну кто? Мжаванадзе, конечно. Там ещё кто-нибудь, вот эти вот тосты. Вот на тот момент – это был, ну, какой-нибудь, может быть, там 1958 год, 1959 год. Он просто обрывал: «Не хочу этого слушать! Ну что вы говорите? Хватит там. Ну, давайте мы про другое». Вот просто обрывал. Но постепенно, вы знаете, ведь это как – это народ такой, всё превзошедший в этом смысле. Постепенно, постепенно вот как-то приучались, и дальше он уже что-то выслушивал. Уж не знаю, чему верил. А вот уже последний, когда ему 70 лет исполнилось и был этот большой юбилейный торжественный вечер в Кремлёвском дворце съездов – вот уж тут, конечно, это всё разливалось не знаю как. Ну, он-то слушал, я думаю, в силу того, что тут обрывать уже было невозможно. Но там уже говорили немыслимые вещи. Немыслимые. Меня лично это коробило и просто корёжило внутренне. Уверена, что и маму также. Не думаю, что он сам в это верил, но считал, наверное, что, так сказать, как говорят французы: «Noblesse oblige» («благородное происхождение обязывает»). Раз уж, что это. Так что это вот вопрос сложный. А вот что касается газет и всего этого – не знаю даже. Это для меня непонятно. Это жуткая вещь. Это, конечно, ну, просто мы как-то сами так умеем это всё изобрести, когда тебя на встречу смотрят все эти плакаты. Ну, смотрите. Мы прошли ведь три таких этапа: Сталин – причём я, как уже свидетель всех трёх, – потом Хрущёв, потом Брежнев. Я просто уверена, я, конечно, не подсчитывала, как когда-то Шелепин, сколько раз там на пленуме ЦК сколько помянули Хрущёва. Он подсчитал в своём выступлении славословием. Но просто, так сказать, чисто житейски я думаю, что культ Брежнева уже просто усовершенствован был. Во внешнем выражении значительно более разнузданный, чем даже культ Сталина. То есть в этих бесконечных упоминаниях в газетах, статьях, всё. Ну что стоит только история с этими мемуарами, так называемыми воспоминаниями.