Состояние советской армии к моменту распада СССР

К тому времени, в частности к 91-му году, Вооружённые силы, и военно-воздушные силы в частности, не потеряли своего боевого потенциала. Это были достаточно мощные вооружённые силы, хорошо управляемые и способные выполнить практически любую задачу в любом регионе — не только Евразийского континента, но, если бы потребовалось, и всего земного шара. С другой стороны, мы видели, что очень много затрат, так сказать, побочных, осуществлялось на вооружённые силы, в то время как жизненный уровень народа стал вообще критическим. Фактически к тому времени было невозможно купить костюм, невозможно было купить продукты питания без талонов, без многочасовых толканий в очередях — и так далее, и так далее. Что касается военно-воздушных сил, я бы хотел сказать, что меня очень беспокоило то, что, будучи главкомом ВВС, мы являлись генеральными заказчиками — военно-воздушные силы — для всей авиации боевого назначения в стране. Это и авиация сухопутных войск, и авиация военно-морского флота, и авиация противовоздушной обороны, и, собственно, авиация ВВС. У нас на то время было порядка ста типов и модификаций летательных аппаратов боевого назначения. Сотни и сотни номенклатур боеприпасов. Я уже не говорю о разновидностях горюче-смазочных материалов, запасных частях, деталях, агрегатах, множестве средств воздушного управления, наземного обеспечения. Это была не просто непозволительная — это была безнравственная роскошь по отношению к нашему народу. И за счёт всей этой массы — того, что у нас было, — мы, конечно, считались очень сильными, могучими и так далее. С другой стороны, лидеры научно-производственных объединений, отвечающих за оборону или работающих на неё, пользовались, конечно, наибольшим благоприятствованием. Они находились в таком, как говорится, особом режиме. Если что-то нужно было делать — они приходили в любые кабинеты, герои, дважды герои, лауреаты — и говорили: «Вот американцы думают над этим, а у меня это уже придумано. Если вы мне дадите деньги, я это сделаю». И буквально открывался мешок, высыпались деньги, и никто особенно не контролировал — всё во имя обороны. А народ был приучен к тому, что если нужно затянуть ремень, чтобы вот этому империалисту, мировому империализму, как следует задать — мы готовы на это. И вот таким образом, к моменту перестройки у нас тоже образовалась масса вопросов: а почему, собственно говоря, мы должны кому-то задавать? И почему они должны нам задавать?