Национальный вопрос

Вы знаете, у нас в семье вообще не было этих разговоров о том, кто еврей, кто не еврей, кто русский, кто там ещё. Видимо, в стране тогда тоже таких разговоров не велось. У папы был друг-украинец, и папа над ним немного посмеивался: «Вот твой язык», – там они как-то шутливо, дружески это обсуждали. «А брыкнусь ли я, дручком пропэртый…» – им казалось, что это смешно по-украински звучит. Но это абсолютно никого не трогало, и в этих разговорах я не помню ничего подобного. Другое дело, что ни папа, ни Арон Евсеевич не любили рассказывать о фронте, о фронтовой жизни. Видимо, она была настолько ужасной, столько там было боли и трагедий, что они просто не говорили. Но то, что Арон Евсеевич прошёл всю войну, это было известно. Если папа прошёл до Берлина и потом закончил службу в Японии, то Арон Евсеевич участвовал в освобождении Освенцима. Я помню, как это на меня производило сильное, тяжёлое впечатление – мы уже тогда знали, что такое Освенцим. Что касается национальности, у папы был фронтовой друг, с которым мы встретились в Сухуми, Виктор Яковлевич и Полина Соломоновна Деглины. Они тоже были евреями и прошли весь фронт. С папой они служили в одном госпитале, потом снова встретились, и до самой смерти оставались вместе с этой семьёй. У них не было детей, и они называли меня «папашка, мамашка». Палочка, Полина, была маленькая, хрупкая, очаровательная и красивая женщина. Они пострадали тогда, когда в Советском Союзе были эти гонения на евреев, особенно на врачей. Но это никак не влияло на дружбу – наоборот, они помогали, чем могли, всегда поддерживали. Арон Евсеевич как-то говорил: «Я старый, больной, беспартийный еврей», – но это было сказано шутя, с его характерным смехом: хи-хи-ха-ха.