Владимир Демихов и Арон Гурвич. Люди твёрдых принципов

Они были людьми очень твёрдых принципов, от которых не отступали. Они оба были беспартийные, моя мама тоже. Но вот интересно: когда я начала работать в институте Склифосовского и была комсомолкой, мне предложили вступить в партию. Я думаю: «Зачем мне это?» И рассказываю дома. А папа мне говорит: «А у тебя есть какие-то принципиальные разногласия с линией партии?» Я говорю: «Какие, нет у меня никаких». Он спрашивает: «Ну а почему тогда не хочешь? Почему отказываешься?» Вы знаете, они воспринимали страну как свою. Они за неё воевали, шли на смерть, и вступали с ней в диалог. Что-то критиковали, с чем-то не соглашались, но участвовали, направляли, были очень активны. Папа обращался и в ЦК по поводу создания института, лабораторий, по поводу разных инициатив. Он был беспартийный, но считал: если он станет членом партии, его будет легче отстранить от работы – появятся дополнительные рычаги давления. Всё это из таких соображений. У Арона Евсеевича, хотя он был сыном старых большевиков, тоже были свои принципы. Он считал, что с людьми обращались слишком сурово, и подписывал письма в их защиту. Но у них никогда не было желания куда-то уехать или стать диссидентами. Они органично воспринимали свою жизнь в Советском Союзе. Они считали, что закончили университет только благодаря советской власти; если бы не она, они сидели бы каждый в своём городе или деревне и всё. Понимаете, вот такое было мировосприятие. Они были антисталинистами. И папа, и Арон Евсеевич. Мама рассказывала, что папа мог задуматься и вдруг в автобусе сказать: «Сталин, конечно… – на весь автобус – Сталин, конечно, величайший диктатор всех времён». После этого, по словам мамы, весь автобус пытался выйти, все старались выйти. И там был их общий приятель по университету. Арон Евсеевич рассказывал, что папа мог прямо так сказать, что думает, и тот приятель говорил: «Знаешь, Володька, если бы ты не был такой талантливый, я бы на тебя стукнул, написал бы…».