Отвергнутая идея банка органов. Вопросы этики

Уже после, по-моему, пересадки сердца, которую сделал Барнард, папа очень много занимался идеей сохранения жизненно важных органов для пересадок, вот этой идеей банка органов. Он выступил с этой идеей на обществе трансплантологов. Принципиально существовала установка: парные органы можно пересаживать, такие как почки, или одно лёгкое, а сердце пересаживать считалось неэтичным. Очень много говорилось об этичности, и это положение имело глубокие корни. В конце XIX века один из наших великих хирургов, по-моему Бильрот, сказал, что душа человека живёт в сердце, и хирург, который прикоснётся к сердцу, должен быть исключён из хирургического сообщества. Настолько это было жёстко. То, что российские хирурги, советские сердечно-сосудистые хирурги, были одними из первых, – это их колоссальная заслуга. Они преодолевали этот тяжелейший запрет огромного авторитета медицины. Трансплантология и сердечно-сосудистая хирургия требуют не только высоких технологий, но и огромного интеллектуального мужества от тех хирургов, кто этим занимается. Слава нашим российским, советским сердечно-сосудистым хирургам, которые преодолели этот барьер, хотя не все могли. Интерес к новым методам часто тормозился высокой инерцией мышления. На этом обществе папа выступил с докладом о банке органов. Председатель общества заявил, что это настолько ненаучно, что папину диссертацию долгое время считали ненаучной и не допускали к защите. Говорили, что это звучит шарлатански, что его надо лишить не только званий и лаборатории, но и изгнать из медицины. Там был и папин ученик Миша Разгулов. У папы официальных учеников не было, потому что, если бы он был руководителем, эти диссертации не прошли бы. Но Разгулов всю жизнь оперировал у папы со студенческой скамьи, потом работал в институте трансплантологии у Шумакова, у него масса изобретений. На этом обществе он рассказывал, что никогда не видел, чтобы у Вадима Петровича так тряслись руки, что он не мог записать то, что хотел. Выступила женщина, заведующая кафедрой гистологии, профессор – я немного разволновалась, сейчас не вспомню фамилию. Она сказала, что это безобразие – она смотрела препараты собак с пересаженными сердцами, головами и другими органами и считала, что это великая идея, великая работа. Её поддержали, и вопрос был снят. Это было, наверное, в 68–69 годах, когда создавались общества трансплантологов в Москве. И вот, неожиданно, появилось такое смелое, честное мнение. Я считаю, что есть люди генетически порядочные, генетически смелые. Эта генетическая порядочность проявилась в том выступлении женщины. Я училась у неё на кафедре и очень переживала за всё это, потому что было очень обидно.