Авиаконструктор Сергей Александрович Яковлев

Это потрясающий человек. Сергей Александрович Яковлев – это вообще фантастический человек, это человек, который для меня родной. Во-первых, потому что он впитал очень много от своей мамы, от тёти Кати. В ней было очень много тёти Катиного. Во-первых, он жутко на неё был похож, если так можно сказать, очень на неё был похож. И вот именно эта доброта, он всегда апеллировал к маме, всегда советовался с ней, она для него была мерилом чего-то правильного, чего-то хорошего. И поэтому я его застал именно в момент, когда я снова вошёл в контакт с тётей Катей, с её общением, с её манерой говорить, потому что говорил он так же, как тётя Катя. Вот этот красивый русский язык, когда человек ни на кого не обижается, то есть я прекрасно понимаю, что на его глазах рухнул советский авиапром, на его глазах, и на моих. Мне лично председатель комитета по транспорту Госдумы говорил: «Зачем нам самолёты "Як", когда мы всё купим за рубежом?» Это мне говорили в разговоре. Ладно я, я оперный певец, да бог с ним, но вот на моих глазах рушится всё. Уже нет яковлевской фирмы, уже нет ничего. И он спокоен. Он держит себя. Конечно, он, может быть, и прожил бы дольше, если бы не все эти перипетии. Когда ты видишь, что детище, которое создавал твой отец, создавала вся страна, в один момент превращается в утиль. Но он держался. Это выправка, это абсолютно правильная одежда, как я говорю, то есть то, что дала тётя Катя, красивая, красивая одежда, независимо от того... Он уже в последние дни болел фантастически, потрясающе болел, это было жутко. И тем не менее, если он выходил, то он был в пиджаке и халате сверху, то есть в рубашке и надевал сверху халат. Это было правильно. Это было заложено так. Поэтому, когда я его спрашивал, я говорю: «Как вы определяете, Сергей Александрович, какой самолёт полетит?». Он отвечает: «Прежде всего, я могу сразу сказать вот по чертежам». Я спрашиваю: «Как?» «Вот если, – говорит он, – чертёж красивый, полетит самолёт». А между прочим, я же президент фонда Чайковского. Я делал и продолжаю делать конкурсы композиторов. И знаете, как тот же, как его, Рахманинов и тот же Шаляпин, они как относились, выбирали музыку? Они брали клавир и смотрели, если ноты красиво написаны, они это исполняли, потому что красивая музыка, она и красиво записывается. Вот это удивительно. Точно так же и с авиационными чертежами. Если они красивые, значит, самолёт летает. А «уродцы» не летают. Да? Обратите внимание на все эти красивые современные суперлайнеры – они же красивые. Я очень давно его не видел, ещё с детства. И вот буквально несколько лет назад, год назад, Сергей Саныч заболел страшной болезнью, и я подумал, что нет, я приеду, потому что хочу сделать тёте Кате доску. Я хочу, чтобы страна помнила таких людей. Без этого невозможно жить и идти дальше. Я приезжаю к нему, и я вспомнил, как зашёл его отец, да, и точно так же зашёл и он. Вот он сидит, и такое ощущение, что мы расстались буквально час назад. «Ой, Дима, привет». И вот этот разговор: «А помнишь, да? А вот мама, а вот это, а вот помнишь?» Я сижу и вспоминаю, что у его, ну, то есть у моей одной из сестёр тёти Кати, сестры моей бабушки, их было четверо, одна из сестёр, у неё был муж, дядя Ваня. Я помню его, дядя Ваня. Тоже классный, очень-очень классный дядька. Он был конструктором, чертёжником, работал на яковлевской фирме одним из инженеров. Я ему говорю: «Сергей Саныч, не... вот у бабушки Шуры кто муж-то?» Он отвечает: «Так дядя Ваня? Иван Михайлович Копачёв?» Я говорю: «Да!» Он говорит: «Я помню, я всех помню. Как отец, всегда всех помню». Потому что это очень важно – не только свою семью помнить, мы же даже не знаем, как кого зовут в своей семье. Он помнил, как на работе, так и в семье.