Борис Збарский. Разговор о мумии Ленина

И вот в тридцатом, в начале, по-моему, 1932 года туда приехали на конференцию удивительно интересные люди. Павлов Иван Петрович, Збарский Борис Ильич и женщина с ними была. Я забыла фамилию. Не то Штерн, не то что-то… Не помню точно. Муж меня познакомил со Збарским, Павлова я только видела. И он мне рассказывал, муж мой, о Павлове. Они вместе ужинали. Это сюда не имеет прямого отношения. Так вот, Збарский на меня произвёл очень большое впечатление. Мне было тогда лет двадцать пять, а ему лет сорок девять. Но он был так элегантен, так весел, так остроумен, что он покорил и меня, и Бориса Семёновича. И вот однажды я пошла с ним, я не помню… По Риму гуляли, потому что мы во много мест заходили. И, значит, я его спросила: «Как же это так, что сумели сделать то, чего никто не умеет? Что Ленин жив, как живой лежит?» Он говорит: «Ах, Анночка, если бы вы знали, что я пережил! Это знает только Феликс Эдмундович». Я говорю: «А что?» «Да, понимаете, мы вместе работали с Воробьёвым, но Воробьёв из Харькова, и там у него своя работа была. Так что он часто уезжал в Харьков. И когда я был один, я делал ванну…» Я молчу. «И, видно, я очень устал. Над ванной была полочка, там стояли какие-то банки. Я протянул руку, взял эту банку, опрокинул её в ванну, а потом посмотрел и обмер. Этого делать было нельзя. Это было преступление. Меня всего затрясло. Я позвонил Феликсу Эдмундовичу и говорю: “Феликс, я совершил преступление. Я больше жить не могу”. Он меня попросил: “Да подожди, я сейчас буду”. Это же близко. Вы москвичи, я ведь тоже москвичка. “И он пришёл. Я, – говорит, – хотел застрелиться. Он меня уговорил: ‘Да подожди, подожди, мы вызовем Воробьёва. Я уже дал распоряжение. Воробьёв завтра приедет, мы поищем…’ Он же химик”. А это была та самая случайность, которая бывает в жизни. “Этим, когда мы разобрались, мы поняли, что долго можно будет видеть Ленина, что это надолго”». При Мавзолее там есть, там много чего есть. Мы же видим только парадную часть. Там лаборатории. Так нашлась эта… «А вы знаете, – говорит, – ко мне приходили американцы». Я говорю: «Куда?!» – «В гостиницу. Предложили мне два, даже три миллиона за секрет». А ведь уже был 1932 год. А ведь умер-то Ленин в 1924 году. «Ну, я сказал, что не мой секрет. Это секрет моей страны». – «Да что! Мы вас вывезем вместе с женой». – «Он сказал: “Ну, хорошо. Подождите. Я член ВЦИКа. Мы очень сейчас нуждаемся в валюте. Я им скажу об этом. Может быть, и продадут мой секрет”». И так это рассказывал мне, очень весело мы шли или сидели, уж я не помню. Может, мы где-нибудь в парке сидели. Этого я забыла, это ушло. И я говорю: «Чем же это кончилось?» Он: «Ничего, я с ними попрощался, сказал, чтобы они ушли восвояси». Вечером я встретилась с Борисом Семёновичем, с моим мужем, и рассказала ему. Он обмер. «Ну, знаешь, Анна, мы теперь должны быть возле него всё время». Мы читали и знали о киднепинге, но тогда не воровали людей взрослых. Я же потом была в Америке, я всё это знаю. А детей воровали. Вот вы принесёте за своего сына и там-то положите столько-то – будет жив. Не принесёте… И всё время, что там были Павлов и Збарский, Збарский был под неусыпным нашим наблюдением. Вот были передышки в конференции. Тогда он его сажал в машину, ездили у нас там на дачи. Мы снимали дачу, между прочим, генерала Нобеля. Вот так. Дача Рокса. Да. Это на заливе возле Неаполя. Называлось это место Рапалло. А там жила у меня няня-итальянка с моим уже ребёночком, который бегал и уже был хорошим мальчиком. Ну вот. И он, значит, как в выходной день, Борис ему: «Поехали туда? Покупаемся, вода-то какая». Летом это было дело. Ну, он его не спускал с глаз. И вот так завязалась у нас дружба.