Поездка писателей на Беломорканал

Горький очень любил поговорить, рассказать, послушать. И именно этой компании, видимо, — не думаю, чтобы это исходило от самого Сталина — явилась идея повезти и показать Белбалтлаг. Ну, я уже об этом писал. Собрали компанию, и я помню: целый поезд писателей отправился из Москвы в Белбалтлаг с остановкой в Ленинграде. Всю ночь писатели бродили друг к другу, клялись в любви, так сказать, друг другу. Приехали, пришвартовались в Ленинграде — и все были настолько пьяны, что почти никто не вышел на перрон, хотя нас встречали с букетами, с цветами, как всегда. Потом нас повозили по Ленинграду, а затем посадили на пароход — и мы двинулись по Белбалт. Вот одно обстоятельство, может быть, вам пригодится. Нас встречали — как я теперь понимаю, а тогда мы считали это за чистую правду — переодетые зэки. Специально подобранные заключённые, которые кричали «Ура!» и всё такое. Но, что поразительно, они требовали не знаменитых писателей, которые тогда считались великими. Они требовали Зощенко. Единственного, кого они на всех пристанях, у всех лагерей буквально выкрикивали: «Зощенко, выходи! Зощенко, выходи!» А Зощенко был странный тип. Несмотря на то, что юморист, он был необычайно печальным, грустным человеком. Он был самым любимым писателем того времени у народа. И, что удивительно, именно у заключённых. Это поразительно. Видимо, потому, что это был выход в нечто более или менее жизненное, более или менее непридуманное, выходящее за рамки соцреализма. Понимаете? Нам их демонстрировали как зэков. Вроде бы заключённые — в робах, рабочие, энтузиасты, все за советскую власть. Единственное, чего они действительно желали, — это увидеть Зощенко. И когда он появлялся на палубе, начинались овации, которые описать невозможно. Это единственное, что действительно осталось в моей памяти. Это был любимый писатель народа. Действительно. Это правда. Я это принимаю, честно, за правду. Но должен вам сказать, что, когда писалась эта книга, было очень трудно выбрать положительные примеры, которые по-настоящему должны были быть положительными. Потому что всё, что имело даже небольшой отрицательный оттенок — уничтожалось, вычёркивалось. Понимаете? Вот так писалась эта книга. И то, что теперь возмущает современных товарищей, вышедших из лагерей, — мне понятно. Потому что они видят там совсем не то, что было в действительности. Того же Солженицына, например — говорят, он обрушился на эту книгу. Обрушился. Вот таким образом, дорогой мой друг, так эта книга и писалась. Затем, когда мы вернулись из этого великого путешествия, нас снова забрали в тот самый особняк, и там мы сидели и писали эту книгу. Вот так. Это — история этой книги.