Историческое выступление Сталина. Манифест соцреализма

Это был один из тех двух приёмов, когда я видел его близко. Дело в том, что это отчасти связано и с историей «Машеньки». После того как ему неожиданно понравилась «Машенька», меня стали — что было абсолютно невероятно, особенно для сценариста — приглашать на приёмы, которые Сталин устраивал для интеллигенции. И так я оказался у него, и даже, я бы сказал, рядом с ним. Как я в своих воспоминаниях писал — около левого его сапога. Два раза. Это было у Горького. Приём писателей у Горького. И вдруг мне позвонил его секретарь, знаменитый Крючков, который потом был расстрелян, а тогда ведал всем. И сказал: «Алексей Максимович хочет вас повидать тогда-то и тогда-то. Приходите — будут интересные встречи». Ну, я пошёл. Это было на Спиридоновке, в знаменитом доме, в котором после жил Алексей Толстой, и который стоит до сих пор, незыблемый. Я не помню, кому он принадлежал до революции. Ну, в общем, там жил Горький. И туда пришёл Сталин. И представьте себе — я попал, оказывается, в исторический момент. Назовём это так. Пусть даже в кавычках. Сталин произнёс на этом приёме речь. Если вас это интересует, должен сказать: говорил он очень медленно, внятно, раздумчиво, вполне уверенно. Но это была такая уверенность, которая, как говорится, врубилась в мой мозг. Уверенность в том, что каждое слово, которое он произносит, останется в истории. Я это ощущал буквально кожей — что говорит человек, который уже осознаёт себя говорящим в истории. Он, мне кажется, уже чувствовал себя больше, чем человеком. Каждое его слово — не только директива, которая, кстати, записывалась, в том числе и писателями тут же на месте, — но и ощущение: я говорю то, что войдёт в историю. В тот вечер он провозгласил тот самый социалистический реализм. Он сказал, что искусству важно не передавать то, что происходит сейчас, а то, что произойдёт в перспективе. Какими будут люди, какими будут их отношения. То есть, он дал формулу, по которой жило всё советское искусство в последующие годы. И на мой взгляд, именно на этом было погублено не только множество хороших фильмов, но и множество великолепных писателей. Причём погубленных не только в творчестве — физически погубленных. Надо было делать всё должным образом. И, главное, — второй пункт — финал должен быть оптимистическим. Чтобы зритель уходил воодушевлённым, не подавленным, а именно воодушевлённым. И когда кто-то на этом собрании попытался вякнуть — а это вообще было весьма опасно — мол, как же так, ведь в жизни часто бывают неблагополучные концы, — Сталин ответил: «Друг мой, надо ориентироваться не на жизнь, а на то, что будет в жизни. На то, что мы строим. Что народ строит. Что партия строит». Это сказал Сталин. Я не помню, кто первым произнёс именно этот термин — социалистический реализм, — но я помню, как он звучал из уст Сталина. Понимаете, в те времена, кто бы что ни говорил — всё оставалось просто словами. Но если это говорил Сталин — что бы он ни сказал — это становилось абсолютной истиной. Для народа, для истории, для всех и всего вокруг. Это повторялось снова и снова, бесконечное количество раз и становилось директивой. Вот это вы должны запомнить: любое его слово, даже если оно произносилось как бы вскользь, по ходу разговора, становилось истиной. Это сказал бог — и всё. Конец обсуждению. Так что это был первый и, пожалуй, единственный раз в моей жизни, когда я мог сказать, что присутствовал при историческом сдвиге, который касался всего периода советского искусства. И довоенного, и послевоенного — по крайней мере, его начального времени. Ощущение того, что я сижу рядом с человеком, от каприза которого зависит судьба мира — я не преувеличиваю — не покидало меня ни на миг. Я всё время это чувствовал. Ты сейчас в центре всего, что может произойти в истории человечества. Таким всевластным он был. И не только казался мне — всем вокруг. Ты сидишь рядом с богом, так сказать. Причём не в восторженном смысле этого слова — у меня лично такого не было. Хотя у многих, думаю, это ощущение было немного наигранным, но и восторженным тоже. Но вот это чувство, что ты рядом с человеком, от которого зависит движение истории, — оно у меня было постоянно. И не покидало до самого последнего момента.