Тихон Николаевич Хренников – мой учитель и педагог

Тихон Николаевич был необыкновенно тактичным человеком. И его влияние на меня связано с тем, что я видел его и, как мне кажется, чувствовал. Нет, никаких советов не давал. Но вот, по сути, получилось, что дал совет на всю жизнь, что надо быть нормальным человеком. Вообще, композиторы ведь, вы, наверное, в курсе, – это публика, в общем, такая всегда разная. Тихон Николаевич – абсолютное исключение. Даже из своих коллег, можете мне поверить. Притом что я считаю его выдающейся фигурой. Потому что всё, что он оставил… К сожалению, ну мучительно мало. Всё это говорит об его необыкновенной одарённости, таланте. А песни – это же вообще умереть не встать, проснуться в слезах. Песни, они редко остаются, это особый дар. И особенно редко это сочетается с умением академически мыслить в совершенно других категориях: операх, балетах, концертах. Необыкновенно одарённый человек. Мне кажется, что в нём не было никакого пафоса. Приходил усталый, немолодой человек, мы его ждали часами в 37 классе. Его ждала ещё куча народа, смотрите, 37-й класс – это огромный консерваторский класс, который набивался какими-то иногда странными людьми. Потому что в консерватории не стояли валидаторы, и любой человек, который хотел увидеть Тихона Николаевича, мог просто подняться, его дождаться и знать, что он будет с ним разговаривать. Мы сидели там, ждали, когда профессор нас послушает. Он и в своих оценках был чрезвычайно лоялен, он никогда не давил. У него учились самые разные люди, ну вы понимаете, что музыкальные стили, они в общем… Он никогда никого не гнул через коленку, что случается с педагогами. Он был добрым – это редкое качество. У него учились будущие композиторы. Его процесс обучения был чрезвычайно прост. У него были ассистенты, которые занимались более черновой работой, то есть они больше влезали в детали, в партитуру, в клавир. Тихон Николаевич сидел, слушал и давал какие-то советы. Иногда человеческие, иногда он мог сказать мне там: «Мишечка, ну почему же так мрачно всё у тебя там?». Кстати, я должен об этом рассказать, потому что это характеризует какие-то вот необыкновенные… Человеческие качества очень редко встречаются в жизни уже тоже не сильно молодого композитора. Я ему показываю сочинение на стихи Мандельштама, и там есть строчка: «Мне хочется онеметь». Это известное стихотворение Мандельштама, которое композитор Броннер, со свойственной там… Почему-то я, то ли какое-то… Ну, эти стихи тогда ходили ещё на пергаменте, они ещё не это самое, может, это какой-то вариант, не знаю, но у меня по тексту: «Мне хочется умереть». И Тихон Николаевич мне говорит: «Мишечка, ну почему же…». А мне там 20 с небольшим лет, я полон академического задора, и я говорю: «Тихон Николаевич, – нагло, – а Вам никогда не хочется?». Сказал мелкий, значит, ученик. Но с Тихоном можно было разговаривать обычным образом. И я запомнил эту ситуацию, потому что он вдруг стал серьёзным. Он такой достаточно мягкоулыбчивый человек, а тут он стал очень серьёзным и сказал: «Никогда». И прожил 90 с лишним лет в трезвом уме и здравой памяти. В 85 лет он играл свой сложный концерт фортепианный с Гергиевым. Он вообще и на клавиши нажимал очень профессионально. Вот такие монстры в каком-то вот человеческом… Потому что количество людей, которые за остальную жизнь мне встретились вот с такими качествами человеческими, стремится к нулю, просто к нулю. А уж среди композиторов, извините, это ну точно к нулю.