Знакомство с Андреем Черновым. Валентин Берестов – бард

А потом, вот когда начался этот застой, как сейчас называется, вдруг он оказался вот один. И вот эти все компании… Он перестал ездить тогда в экспедиции, потому что для него это тоже было очень важно, и каждый год он… Он перестал заниматься археологией, но каждый год ездил в экспедицию на 4 месяца и потом писал свои книжки: «Меч в золотых ножнах», «Государыня пустыня», «Приключения не будет». Но Корней Иванович один раз, он ему подарил очередную книжку, а тот сказал: «Ну, замечательная проза. Но главное, что её можно писать километрами». И всё, это была последняя книжка про археологию. А он писал, действительно, очень интересно. Там весёлые всякие истории, которые происходили в экспедиции. Это были такие ненаучные труды, ему очень нравилось это. И вдруг, я помню, что он как-то вот оказался один, совершенно изолированный. И он чувствовал себя очень плохо. И мы, это был 74-й год, с ним пошли в сберкассу деньги получать. Почему-то сберкасса, которая на Кропоткинских, где мы когда-то вот жили, мы туда же так и ходили. Как мы встретили там один раз поэта Евгения Винокурова, он говорит: «О! Остров затонул, а птицы ещё прилетают». Ну вот мы пришли. А потом я решила, что давай… Раньше же не было так, что зайдём в кафе, там посидим. А у меня там жила подруга, Нина Короткова, и говорю: «Давай зайдём к Нинке». И мы пришли, я позвонила ей, она говорит: «Хорошо, приходите. А он курит?» Потому что она при маме изображала, что она не курит, а курят гости. Мы пришли, и вот мы появились у неё, и она говорит: «Валентин Дмитриевич, а кто…» – ну, тогда ещё она очень так, потом «дядя Валя», всё. Ну, тогда «Валентин Дмитриевич». «Кто из молодых поэтов вам нравится?» Он говорит: «Ну, Ниночка, Вы знаете, как-то не знаю. Но есть такой один Артур Чернов. Вот я стоял, ждал автобуса, и там прочёл…» Потому что всё читал. Всё, что видел, то читал, газеты, которые там выставляли так на стендах. И начинает цитировать стихи, а мы говорим: «Так это Андрей Чернов», а я тоже его знала. А папа говорит: «Ну, может, и Андрей. Там было написано “А. Чернов”». И тут же, значит, Нинка побежала ему звонить, набирает трубку: «Знаешь, тут Валентин Дмитриевич Берестов…» Там раздаётся такой хохот в трубке. Ну что такое? А он, оказывается, сидел со своей будущей женой и читал ей Успенского «Дядя Фёдор, кот и пёс». И там было: «Валентин Берестов, а это кто такой?» – «А это пароход едет. Хороший, наверное, человек был». И вот тут у папы началась совершенно другая жизнь, потому что Чернов тогда учился в литинституте, и он стал к нему приводить всех своих друзей, которые с ним учились. И так появилось очень много у папы, ну, как бы учеников, которые потом с ним много лет поддерживали отношения. А потом, когда он стал писать уже музыку на свои стихи, к нему присоединились и барды. Папа очень гордился, что он стал бардом. Папа, когда приехал ко мне сначала, в 95-м году, в Нью-Йорк, мы едем из такси из аэропорта, и он вдруг начинает петь. И так вот пальцами отстукивает: «Я в детстве дружил с великаном…» Стихи знаю, музыку не знаю. Я говорю: «А чья музыка?» – «Моя». – «Как твоя?» – «Ну вот так». Он пел, случайно так получилось, в передаче, которую придумал Успенский, «В нашу гавань заходили корабли». Туда его очень хитро Кира Смирнова затащила, она говорит: «Валечка, давайте запишем на магнитофон, ну, чтобы так мне освежить в памяти». Он записал, а потом он услышал, что передают его. Он говорит: «Ну вот чепец уже за мельницей. Все уже слышали, как я там распеваю». Ну, он не только распевал, папа вообще придавал этой передаче вот такой научный характер. Он объяснял, почему эти дворовые песни, что это был такой витамин, который народу не давали, надо было… Он очень всегда всё объяснял интересно. И Успенский говорил, что не надо залезать в энциклопедию, он и так всё расскажет. Поэтому для него это была важная очень передача. Он там ездил с концертами, выступал с дворовыми песнями. А потом мне говорит: «Ты знаешь, мне как-то это немножко уже надоело. Но мне стала сниться музыка по ночам, что я сочиняю музыку. Но я просыпаюсь и ничего не помню». И тут вдруг он приезжает и вот это поёт. Уже которую написал, на свои стихи, значит, сочинил музыку. И так вот и пошло. Я так сначала удивлялась, потом ему аккомпанировали Максим Кривошеев, Андрей Анпилов. И они выступали. Он записал, потом с его концертов фонограмму мне отдали, там из архивов мы сделали целый диск «Я в детстве дружил с великаном». И папа был очень доволен, что он теперь бард, потому что считалось, что у него ни слуха, ни голоса. Очень странно, конечно. Говорит, что, когда он был в экспедиции археологической, у них был шофёр Коля Горин. И они ехали куда-то, папа там его развлекал, чтобы он не заснул, и что-то ему пел. А потом он сказал: «Валя, твоим голосом надо только кричать “занято”». Говорит: «Я замолчал на много лет». – «А что же ты сейчас запел?» Он говорит: «Потому что “свободно”». И это как раз его… Папа говорил, что всегда надо начинать что-то новое. «Вот сейчас, – говорит, – я тебя не видел какое-то время, и вот я за это время стал писать музыку эту». Вот всегда что-то новое. И когда я его привела к своим студентам, и они говорят: «Ой, как это вам удаётся, ну, 70 лет, такой бодренький?» Он говорит: «Вот всегда надо начинать что-то новое». А они говорят: «А если мы такое не умеем?» – «Ну, тогда что-то готовить новое. Что-то, что-то новое надо начинать в жизни, и тогда будешь себя всегда чувствовать молодым и полным сил». И вот он был очень счастлив, когда последние 6 лет писал музыку на свои стихи.