Мои дедушка и бабушка

У меня дедушка был замечательным совершенно педагогом, и папа говорил: «Макаренко говорил, что педагогика – это наука о воспитании чужих детей, но тем не менее дедушка, он всех троих сыновей воспитал как надо». Но он не учил папу читать. Дедушка мой, Дмитрий Матвеевич Берестов, был учителем истории. И он, когда ещё папа был маленький, много довольно с ним занимался. Со средним сыном уже не так: вот средний, дядя, он говорил с этим «гэ» калужским, дядя Дима, а папа нет. Потому что дедушка тогда с ним очень много занимался. Самое, что он всегда помнил о семье, – вот эта вот любовь, и в стихах это очень часто выражалось. Вот эта тайная опора, которую он чувствовал всегда, – это шло из семьи. Бабушка у нас была такая весёлая очень женщина, она была экономистом. Дедушка был такой, он пел прекрасно. У бабушки слуха не было. Вот папа тоже говорил, что первые свои стихи не прочитал, а спел. И потом, много лет спустя, вот он начал сочинять музыку на свои стихи. И дедушка, когда началась война, ушёл на фронт, и сначала он писал, сначала о нём были известия, а потом нам пришло сообщение о без вести пропавшем. На что бабушка, у которой всегда какие-то были предчувствия, которые все даже потом слушали, прислушивались к ним. И бабушка говорила: «Нет» – не терпела, чтобы к ней относились как к вдове. Короче, они уехали в Ташкент, потому что у неё там жила сестра. Потому что бабушка сказала, что война до зимы не закончится, а тёплых вещей у нас нет, и поехали они в Ташкент. Очень долго туда добирались. И вот там, в Ташкенте, папа был очень болен, потому что было очень мало еды. Бабушка, бедная, ночью вставала, не было у неё часов, она выходила на улицу спрашивать, который час, потому что за опоздание – расстрел. Она работала на военном заводе.