Поездка в Чехословакию, которая изменила моё мировоззрение

Меня наградили после диплома, меня наградили поездкой по Европе. Я думал, ну, наконец-то я попаду в Лувр там, всё, а потом выяснилось, что не Европа, а Чехословакия. Ну, думаю, тоже неплохо. Посмотрю, как там. Это была моя вторая школа, первая школа, я считаю, была Воскресенск, вторая  это Чехословакия. Я в Чехословакии встретился с художником Фиола. Его отец был председатель Союза художников. А сын  парень уже взрослый, он старше меня был, ну, такой молодой, разбитной. И он как-то вот относился иронически, так это, ребята, вы что тут приехали к нам, опять нас завоёвывать? Ну, такой вот юмор у него какой-то. Я говорю: «Как это завоёвывать? Приехали вот посмотреть, нас наградили». «А, всё-таки награждаете. А то я вот как-то был у вас в стране. Остановились мы, на поезде еду, а на пограничнике я остановился, там меняют колёса, это самое, Чоп станция, там меняют колёса, у нас другая колея  пошире, чем европейская, надо менять». Я остановился, ну, там два часа надо, а тут рядом какая-то, какие-то прилавки стоят вроде, как будто это рыночек какой-то. Думаю, может на рынке что-нить куплю, там всё. Хожу, хожу по рынку, жду, два часа уже, эта процедура довольно долгая, там два-три, я-то думал, уже середина дня, смотрю какая-то одна фигурка стоит маленькая, кто-то, я подхожу к нему, стоит мальчишка в телогрейке, она большая, чуть не до пяток. «…И кучка гвоздей ржавых, гнутые, ржавые. «А чего ты здесь?». «А вот гвозди, торгую». «А где рынок-то?» «Какой рынок то? Да это был когда-то рынок». «А кому ты гвоздь…». Если он, он по-русски так говорил, «Ну, вот кто-то проезжает, мало ли, гвозди нужны, сейчас гвоздей нету». «Я»,  говорит, вот он дальше продолжает, этот Фиола. «Я»,  говорит,  «это запомнил, и всю дорогу, пока ехал из этого Чопа в Москву, думал: «Ну, какая же это страна великая, ну, чем же она великая? Она победила, всё, а оказывается, даже гвоздей нету». Понимаете? Вот такое отношение было у чешской интеллигенции. А вот такая публика в Чехословакии, которая, ну, ездила в транспорте, в трамвае, она с большим теплом к нам относилась, как только узнавали, что мы русские там, они: «О, привет», там всё это. Совсем другая оценка. Я говорю: «Ну, почему это, как это происходит?» И вот я, а я жил, я поехал в Чехословакию, и там был со мной Лаптев, такой был академик, он себя плохо почувствовал. А я, надо сказать, никогда в жизни ничем не болел и тем более в больнице не был, а тут вдруг у меня, перед этим я вдруг почувствовал жуткую температуру, весь взмок. Ну, этот Лаптев испугался, говорит: «Слушай, что с тобой?» Вызвал скорую помощь, меня сразу повезли, у меня воспаление лёгких. Большая разница, я был в Москве, было холодно, а там, или наоборот, тут холодно, или там тепло, в общем, короче говоря, я схватил воспаление лёгких. Попал в больницу, он ко мне приходил, Лаптев, ему жутко нравилось в этой больнице. Он: «Слушай»,  говорит,  «мне бы полежать здесь вообще». Я говорю: «Я не знаю, меня Союз художников меня сюда положил». Ну вот, короче говоря, он потом подумал, меня уже выписали, я очень быстро там, дня четыре, мне кололи, и я поправился. А он каким-то образом добился: «Я всё-таки полежу». А я говорю: «Мне надо в Москву ехать, меня никто тут не знает». «Ты знаешь, что, ты поезжай в Москву и захвати свои вещи». Я говорю: «Ну, я не сразу поеду, я ещё недельку тут должен». «Ну, всё, а я полежу. А ты поезжай». «Я, а где я буду?» «Ну, ты знаешь, ты поговори с Фиола, может быть, он тебя устроит». Я с ним поговорил, и Фиола говорит: «Вы знаете,  говорит,  вы могли бы вот у меня сестра тут живёт, вы не могли бы просто у неё пожить, сколько вам?» Я говорю: «Не». «Ну, поживите немного, вам обязательно гостиницу?» Я говорю: «Да нет, совсем не нужно». Я вот эту неделю жил у сестры Фиола. Она сестра этому. И вот однажды она мне говорит: «Слушай, ты пылесосом-то протри, смотри сколько». Я даже не знал, что такое пылесос. Она показала, вот. «А под диваном,  говорит,  ты вот так вот под диваном там пыль собирается. Наклони вот так вот». Я начинаю это пылесосить и натыкаюсь на кучу журналов каких-то. Я вытаскиваю один, другой, третий. И начинаю читать, и вдруг это белогвардейство описывается ну как-то совсем иначе, гражданская война и вдруг искусство. И там рассказывается о тех художниках, которые, оказывается, за границей были. Григорьев какой-то, Фальк какой-то там. Художники, которые жили и работали за рубежом. А почему, а как они попали… В общем, я погрузился в чтение этих журналов, и это оказалась белогвардейская литература, которая издавалась, когда в Чехословакии жили наши эмигранты. Понимаете? И вот она совершенно изменила всё мое мировоззрение, и идеологическое, и политическое, и эстетическое. Какое угодно. Потому что я узнал, что такой Борис Григорьев есть, Шагал. Впервые. Я не знал, что это художник. А мне уже 30 с лишним лет, вы представляете себе? И это, конечно, меня ошарашило. Фактически я читаю, ну, биографию-то я знаю. К 30-ти годам у них у всех уже выставки в Париже, Америке, они ездят. А мы даже, даже у себя в МОСХе-то выставиться еле-еле там, на Кузнецком. И вот этот момент, конечно, для меня прояснил как бы всё это дело. Понимаете? Что это наша культура была сломлена на каком-то моменте, на каком-то моменте возникла на этих, на этих какая-то новая совершенно изобразительная культура. Потому что потом-то стало мне ясно, что и даже этот сталинский соцреализм, если так копнуть глубоко его, это мощное и серьёзное искусство. Я это понял, когда я вернулся уже, и мне сказали: «Слушай, вот мы готовим выставку «30 лет», ты походи, поищи художников, которые были в МОСХе, но которых исключили во время чистки». Нам дали адреса, и вот мы тут начали открывать всю эту 30-х, 40-х годов искусство нашей страны. И тут я понял, что это просто был такой силовой и очень тяжёлое для нас, для нашей культуры, очень тяжёлые испытания, которые, в общем. Скорее всего, на нашей судьбе вот изобразительной, нашего поколения. Потому что я понял: надо всё начинать с начала.