Трагедия моего отца, комбрига Фёдора Павловича Никонова

Ну, отец начинал свою деятельность как… Он вообще был подпоручиком. У него было четыре класса образования. Родом он из деревни на Шексне, деревни Аристово. Я там был, кстати, недавно. Ну как недавно, лет десять тому назад. Её уже нет, конечно, это всё Горицкий монастырь. Он окончил четыре класса, а потом поехал в Питер, там работал, в армию пошёл и дослужился до подпоручика. А когда началась революция, он, конечно, принял сторону большевиков и возглавил пулемётную роту. Первое его боевое крещение состояло в том, что он защищал винные погреба от толпы. Отгонял, стрелять пришлось. В общем, вот он вошёл в состав людей, которые совершили Октябрьский переворот во главе с Подвойским. Подвойский был его помощником. Отец дальше продолжал служить, участвовал в Гражданской войне. Потом он понял, что нам нужна грамотная, квалифицированная, руководящая сила в армии, и это надо было организовывать академию военную, чему он и посвятил свою дальнейшую деятельность. Поскольку он был знаком со средой военных и крупных чинов, он там познакомился с очень интересными людьми, в том числе с Снесаревым. Это был очень крупный генерал, который принял сторону революции и предрекал нам необходимость связи с Востоком, с Индией. Он говорил, что надо искать какие-то пути, потому что мы были всюду отключены, окружены. Снесарев говорил, каким образом пробиться, как связаться с Индией и вообще выйти на Восток, минуя враждебный Запад. Отец с ним сотрудничал, пригласил его в академию, и он даже преподавал. Снесарев описан в книге Алексея Толстого «Хлеб». Правда, там его неправильно освещают. Это было написано уже после революции, когда была совсем другая цензура, и его деятельность там описана негативно, но это неправильно. Потом начались процессы советского правосудия против царских генералов и офицеров. Начали их притеснять, выгонять из армии, даже тех, кто воевал за нас, в том числе и Снесарева. Отец стал его защищать, ну и сам пострадал. В итоге его репрессировали. Он был в чине комбрига, если не ошибаюсь. Его арестовали. Меня тогда ещё не было. Это было по решению НКВД. Тогда, в 1928–1929 годах, ещё не было массовых расстрелов, как в 1937 году. Его отправили в ссылку, он работал в Казахстане. Лишили всех званий. Мать ездила туда, и я уже родился без отца. Он был в ссылке. А в начале войны его освободили. Не реабилитировали, но назначили на передовую в части, которой командовал Павлов. Это была оборона Киева. Когда Киев разгромили и взяли, отец снова оказался под пристальным вниманием НКВД. Он объяснял это тем, что НКВДшники шныряли и готовы были арестовать любого, лишь бы с этим арестованным быстренько смыться с передовых. Вот так он это рассказывал. Но он мне сказал, что первый приказ, когда немцы начали бомбить Киев, только вот 21 июля, был совершенно неожиданным: «Не отвечать! Это провокация!» Понимаете? И это послужило полным разгромом нашей группировки под Киевом. Потому что, ну что значит не отвечать, а что делать? Немцы окружали, брали в плен, всё. Отец оказал сопротивление. В общем, это была трагическая концовка его военной карьеры. Он потом был ранен, но его всё-таки как-то удалось вызволить. Он попал в госпиталь, а потом уже ушёл в отставку, потому что по возрасту не проходил  ему было больше 50 лет, когда началась война. Но он продолжал работать и очень много трудился. Он великолепно знал военную историю и читал лекции. Один раз я даже присутствовал. Он читал лекции разным аудиториям, в том числе и нашей художественной среде его приглашали. У него были воспоминания о Первой мировой войне, о Брусиловском прорыве, где он тоже служил в армии. Очень интересные лекции он читал. До последних лет возможной службы он продолжал быть связанным с армией, читал лекции о военной истории и всё. Конечно, его карьера как военного крупного чина была сломлена. Когда он умер, его реабилитировали. Ему выдали квартиру, то есть нам уже дали квартиру, потому что до этого мы жили в коммуналке. Но он этого уже не застал. Жил очень замкнуто, был жутко озлоблен. Один раз к нему пришли крупные военные чины, пригласили его на какую-то конференцию, посвящённую открытию академии Фрунзе, потому что он активно участвовал в её создании. Он спросил: «Где я буду?» Ему ответили: «Вы будете в зале, почётное место». Он послал их на три буквы и всё. Так он до конца жизни жил совершенно один, ни с кем не общался. Всё его ближайшее окружение было уничтожено в период репрессий, многие были расстреляны. Я чувствую, что он был замкнут, он ничего нам не говорил о политике. Мать тоже ничего не говорила. Мы так толком и не знали, как его жизнь протекала, какие-то биографические подробности. Единственное, что он мне сказал, когда узнал, что я еду туда, на север, на Шексну: он нарисовал мне схему. «Вот тут была деревня Аристово, а тут была школа четырёхклассная, которую я окончил». Он понимал, что причиной трагедии, как он считал, была его связь с политикой. Когда он уже был освобождён, узнал, что мы занимаемся рисованием, он сказал: «Делайте своё дело и не лезьте в политику ни в коем случае. Никакие комсомолы, члены партии  не лезьте туда». Потому что сам он хлебнул очень много.