Командировка в Братск. Картина «Наши будни». «Суровый стиль» в искусстве

Как образовался суровый стиль? Что это такое? Он образовался из этих двух начал. Понимаете? С одной стороны, с тобой заключали договор: «Страна строится, что хочешь, то и делай». С другой стороны  конкретная командировка: «Я тебя посылаю в Братск». Братск тогда только начинал свою работу. Я туда приехал и сразу вспомнил Дейнеку, его картину «Оборона Петрограда», когда два горизонта встречаются, два потока людей. Чисто формально эту работу я делал. Это, конечно, было мощное время. Но что интересно, мы встретили в своей попытке утвердить современную тему, увести изобразительное искусство в новое русло, в это время в нашей культуре были очень модными мелкожанровые, страшные картинки. Например, «Опять двойка» Решетникова, «Приём в комсомол» Григорьева и другие. Маленькие такие работы, где не было ни живописи, ни передвижничества. Они решили, что продолжают традиции передвижников, но на самом деле это были журнально-иллюстративные, очень фальшивые работы, неинтересные. А тут открывалась стройка, совершенно другая реальность. Действительно, что за приём в комсомол, да что это вообще такое? Я еду в Братск, доехал до Тайшета  это уже трое суток пути, только до Тайшета. Уже за Уралом, кругом снег. В поезде сидит человек южного типа, больше никого. Он смотрит на снег и говорит: «Слушай, неужели тут живут люди? Куда мы едем?» Я говорю: «Вот там стройка». Он отвечает: «Какая стройка? Тут ничего нет, только снег». Я говорю: «Там, на станции, стройка». Он спрашивает: «А вино там пьют?» Я говорю: «Не знаю, я сам еду». Оказалось, он ехал куда-то вино продавать и боялся, что не найдёт покупателей. Это была жуткая пустота. Доехав до Тайшета, оттуда в Братск уже не было железной дороги, только машины. Ни автобусного, ни такси-транспорта не было. Там были скамейки, и ты садишься на них. «Кто в Братск?» «Я в Братск». Набралась полная машина. Уже сумерки. «Одевайтесь потеплее, наверное, всю ночь будем ехать, дорогу замело». Мы сидим, на скамейках, трясёт, дорога ужасная, конечно. Вдруг остановили машину. Я смотрю, что происходит, слышу голоса и лай собак. Командный разговор: «Стой! Остановись, подай назад! Кто это?» Я спрашиваю: «Что случилось?» «Да, наверное, кто-то из лагеря сбежал, ловят». Я удивлённо спрашиваю: «Из какого лагеря?» Мне отвечают: «Ты что, первый раз сюда?». Выясняется, что по этой дороге в шахматном порядке расположены лагеря ещё со сталинских времён. «Так кто же строит?»  «Как кто? Не комсомольцы, конечно. Армия и эти». Потом нашу машину остановили: «Стой!» Каждый фонарь освещал одного, потом другого, и я стал рассматривать, кто едет. Мать честная, вот это интересно! Это же, значит, другая жизнь, постановка, какое-то кино. Чёрт-те что! Это было потрясающе. Я увидел людей, какие-то лица, видимо, бывших работяг, которые искали работу. Люди с определёнными сроками, наверное. Города-то не очень пускали, а на стройку  пожалуйста. Я выяснил, что вся стройка Братской ГЭС была построена на армии и рабочих, нанятых для этого. Когда приехали и я увидел темп работы, ритм  это был жуткий ритм. Там горы сплошные, дорога пересекает гору. Эти вниз, эти вверх. Всё это напоминало мне Дейнеку. Я понял, что этот ритм даёт возможность показать сегодняшний день. Чувствовал, что холст нужно брать большой. Но опыта не было, как писать на большом холсте. Абсолютно никакого. Я вернулся, придумал эскиз, сделал картон, показал Лебедеву. Он был очень доволен и сказал: «Вот другое дело». Но я так долго его делал, даже когда приступил к холсту, не знал, как его раскрывать. В институте мы не писали таких работ, не работали с такими размерами. Мы писали на заданные темы: «Октябрь», «Великая Октябрьская революция» и так далее. А творчество  это вообще пиши, что хочешь. Надо уметь делать всё: и большой холст, и малый. Так я столкнулся впервые с таким холстом и задачей такого ритмического, декоративного решения. Я повесил эту работу, но она встретила невероятно отрицательную реакцию. Я написал холст, снял его, разрезал, начал новый  он не получался. Я выставил его с пониманием, что это что-то не то, что надо заново пройти путь. Всё вспомнил, как мне говорил, что этот палец проткнется, как посещал Кончаловского, и понял, что нужно заново осваивать всё. Всё заново. Когда я вывесил работу, столкнулся с непониманием со стороны тех художников, которые уже пришли в МОСХ с опытом международных выставок и русского формализма. Одна художница, Маврина, я её обожал, потрясающе писала рецензии. Она сказала: «Никонов, особенно меня раздражает. Сколько можно жевать эту ржавую корку?» Полностью меня раскритиковала. Это была заслуженная критика. Она сказала: «Что это такое? Ни плакат, ни живопись. Всё это...» Встреча с работой была именно такой, и, наверное, заслуженно. Но самое главное, что я понял: все эти годы работы фактически были потеряны. И институт. Пришлось всё начинать заново. Когда я завершал школу, уход Сергея Васильевича Герасимова, приход Модорова, борьба с космополитизмом, с буржуазным влиянием, закрытие музеев и недоступность искусства для художников, которые хотят увидеть всё это  всё это сыграло очень драматичную роль в развитии нашего изобразительного искусства в те годы.