Годы в Башкирии – важнейший период моей жизни

А в школу я пошёл именно во время войны, потому что, когда я приехал туда, в школу, там было только четырёхклассное образование. А дальше нужно было куда-то идти  в посёлок, в село или какое-то крупное место. Ну вот, а ещё не было такой возможности. А я уже окончил, я уже в пятый класс перешёл. Говорят: «Иди к нам в школу, приходи вольнослушателем, будешь слушать, уроки там делать». Ну, какие уроки, рисовать будешь всё, а уж математику готовь сам. Ну вот, мы с матерью занимались. Потому что два года  пятый и шестой  я вынужден был вот так пройти. А потом меня просто приняли, потому что я уже по специальности получил практику, я с ребятами работал. Там у нас была какая-то вражда. Иногда мы дрались с этими местными ребятами, потому что голодные были. Пойдём, никого нет, раз, подкопаем картошку в огороде. «Ах ты такой-сякой!» И однажды была мощная драка. Я маленький был, не участвовал, только был свидетелем. Был обеденный перерыв, в столовой мало народу. Кто-то вбежал и говорит: «Наших бьют!» И убежал. Я выбежал тоже и смотрю: там большая дорога, и под ней такая вот кавалькада  с палками, заборами, дубинами. С другой стороны то же самое. Мы поняли, с одной стороны наши ребята, а с другой местные. Если бы началась драка, это были бы судебные разбирательства и всё. Потом мы выяснили... И вдруг появляется учитель, Василий Васильевич Почиталов. Он сыграл колоссальную роль в формировании нашего видения живописи. Потом выяснилось, что он был учеником Сергея Васильевича Герасимова, то есть с такими корнями. Он выскочил откуда-то, закричал: «Не подходите!»  и руки вот так вот поднял, остановил толпу. Она остановилась, и он как-то уговорил всех разойтись. Пыл прошёл, и разошлись. Это я хорошо помню. Потом говорили, если бы это случилось, наших ребят, которые уже были военно-призывного возраста, сразу же забрали бы. Он, фактически, спас это поколение. Но, тем не менее, эти отношения были очень напряжёнными. Нам прямо кричали: «Ну, жиды!»  они всех считали жидами. «Ну, жиды! Немцы придут, мы вас всех повесим». Малообразованные люди. Я не знаю, чем это объясняется, но вот такая вот штука. Потом, когда я уже прочёл слова «Русский бунт, бессмысленный и беспощадный», я подумал: это точно такой же. Абсолютно. Никакого расчёта, никого, просто кинуть фразу: «Бей жидов!»  и всё. Для нашей художественной школы пребывание в Воскресенске было самым главным и, наверное, самым знаковым периодом жизни каждого из нас. Почему? Мы, столичные люди, вдруг попадаем в средневековую Россию, которая ходит в лаптях, онучах. Морозы такие, что лошадиные какашки на дороге прямо разрываются. Это сани, конечно. Машины, если не заряжали, были на чурках. Знаете, такие были по бокам здоровые чаны, туда кидали чурки, они коптили. В общем, я не инженер, но это было не на бензине  что-то ужасное. Вот такая жизнь была. Но места потрясающие  это Предуралье, Башкирия, мёда полно. Там было русское село. Ну, типажи такие: лапти, тулупы. То есть, мы как бы вернулись к дореволюционной России. Нам стало ясно творчество Репина, Серова. Французу или итальянцу это было бы просто непонятно. Что это такое? Голые тётки какие-то там. А Репин  там «Проводы новобранцев». Мы эти проводы видели каждую осень, когда пригоняли новобранцев, и проводы были. Мы прошли такую школу, и именно это дало возможность поколению, которое было в Воскресенске, начиная с Коржева, получить этот потрясающий запас именно там. Он заканчивал школу, а я только ходил. Но я хорошо помню все выставки, которые были в Воскресенске. Там были такие ребята, как Котляров, Неменский Борис, который потом почему-то попал в армию и в студию к Грекову. Они рисовали пугачёвские восстания, потому что это был центр Пугачёвского восстания  Башкирия и Воскресенское. Ещё вспоминали: одежды такие были, лошади башкирские  мохнатые, маленькие. Это было незабываемо, и именно это сформировало всё наше мировоззрение. С тех пор я сам обожаю Репина. Хотя, когда увидел подлинники, я иначе смотрел на всё это дело. В книгах видел всё: бурлаков, а потом в подлинниках  совсем другое. Но такое притягательное влияние нашего искусства уже не могло исчезнуть. И вот это значение натуры и самого факта проживания среди неё сформировало нас самым глубоким образом. Потом были разные книги, музеи, всё остальное, но это уже вошло в нас намертво.