Случай с братьями Смолиными как отражение эпохи

Ну вот, но тем не менее так произошло, что он, пытаясь как бы уйти от этих проблем, которые, как ему казалось, были причиной жизненных неудач, оказался потом чуть ли не в центре очень крупных скандалов. Дело в том, что, когда мы учились в художественной школе, параллельно с нами в одном классе учились братья Смолины. Это очень хорошие художники, очень крупные. Они были приняты в Академию не благодаря тому, что Церетели пригласил Смолина. Это наши ребята, бывшие, то есть, ну, кто с ним учился, рекомендовали Церетели посмотреть выставку Смолиных. И когда тот увидел, он сказал: «Да, давайте будем обязательно его рекомендовать». А цель у Церетели была наполнить Академию новыми, интересными, перспективными молодыми художниками. Вот. И он долгое время работал, я хорошо знал этого Петю Смолина. Была одна характерная черта в поведении Смолиных. Они учились на отлично, прекрасно всё, но как дело доходило до практики... У нас был один художник, который имел возможность устраивать заграничные практики  в Индии, например, или куда-нибудь, ну не на Запад, конечно, а в такие страны, как колониальные или южные: Афганистан, например. У него была такая возможность. Смолиных никогда никуда не пускали. И уже когда произошла реабилитация, когда культ личности был осуждён, мы узнали такую историю. Оказалось, что Петькиного отца, Петьки Смолина, который был инженером, крупным военным инженером, в один прекрасный момент арестовали. Потом родственникам сообщили, что он «арестован без права переписки», то есть, это означало расстрел. И всё, больше о нём ничего не знали. Жена Смолиных потом вышла замуж за другого  Малиновского, врача. У них в этой семье родился ещё один ребёнок, он тоже стал художником. Малиновский, фамилия его, был тоже интересным, но как-то рано ушёл. И вдруг получают они письмо от отца: «Я вас жду, приезжайте, уже всё кончилось, приезжайте». Адрес был какой-то крутой северный, где-то в тундре. Петька рванул туда, думал, что он сейчас увидит голодного, истощенного человека, которого надо как-то довезти до дома, накормить. Он рассказывал: «Иду, смотрю – холм, холм, тундра, прохладно, лето, но всё равно тундра. Сидит дядька какой-то без рубашки и что-то такое делает, типа гимнастики, разминка. Я, – говорит, – когда подошёл (они отца никогда не видели), он говорит: “А ты Петя, да? Вот, это, а я ваш папа”». Выяснилось, что стройке понадобился инженер, который бы работал на строительстве железной дороги. А инженеры нужны были на постоянной основе, и всё. Они решили проблему очень просто – написали, что «не пишите», и всё, без права переписки. Потом они каким-то образом, наш отец и вот этот отец Смолиных, познакомились в Доме Красной Армии. Там были такие вечера, где ветераны встречались, вспоминали военные подвиги и всё. И вот он там был, а этот Смолин был военным инженером, то есть у него звание – он был военным, которого арестовали, отец Смолиных. И он тоже там был. Они познакомились, узнали, что мы учимся в одном институте и на одном курсе. И вдруг этот Смолин, отец, говорит нашему отцу: «Как вы находите, что вот...». А это уже была борьба с формализмом и космополитизмом, самый разгар этого страшного сталинского угара. «Как вы находите, вот как вы считаете, ваши дети занимаются формализмом, как на это реагировать?» Меня, говорят, так вот, мне поставили тогда. Ну, отец говорит: «Это нам должны специалисты». «Нет, нет, нет, ничего, мы сами должны разбираться». И он написал письмо-донос, что да-да, действительно, я не знаю, не разбираясь формально, но вот я знаю, что они между собой, когда разговаривают, говорят: «Это неправильно, это неверно. Нет никакого там космополитизма, это буржуазное влияние». Тогда как раз был приказ о закрытии Музея изобразительных искусств, что это буржуазное влияние. Никакого буржуазного влияния нет, это великолепные художники были, которые составили честь и гордость. Вот это собрание новой западной живописи было страшно прогрессивным явлением. Это совсем не так, а вообще это антисоветчина. Он написал это уже в начале оттепели, и уже этому, конечно, не придали значения. Ну, просто сам факт этот для нас был просто невероятным. Вот такой вот был эпизод в их жизни. Это, конечно, была иллюстрация отсутствия какой бы то ни было позиции у руководства. Понимаете? Что там наверху придумают, что скажут: дело врачей – давайте откроем дело врачей, это марксизм-ленинизм – давайте. Языковая проблема есть – давайте поговорим. Понимаете, вот это всё – это псевдонаука.