Михаил Иванович Курилко

Первый курс я ещё учился на живописном. И всё шло нормально до встречи с невидимой мужской красотой. Однажды в институт входил Михаил Иванович Курилко. Он приезжал не каждый день, в белом суконном костюме с тростью из слоновой кости и чёрной повязкой на глазу. Это было зрелище! Когда я узнал, что он раз в неделю приглашает желающих на свои курсы рисунка - по тому, как он понимает искусство, поскольку он был последним учеником Репина - я был в восторге. У него была мощная рисовальная школа. Когда я позже познакомился с его творческим лицом, я вообще обалдел. В 1913 году он учился у Репина и Матэ, известного гравёра, и сделал для диплома самый большой на то время офорт - изображение «Апофеоз войны» размером в метр на метр. Он принадлежал к плеяде символистов, учился у Бёклина и Штуки - уже известных художников. Всё это было осмысленно. Петербургская академия купила у фирмы «Краузе» самый большой офортный станок, который позволял печатать такие огромные изображения с металлического лица. Любовь к офорту зародилась тогда, когда я даже не мечтал освоить эту технику, которая впоследствии дала мне много возможностей в творческих поисках. Я ходил к нему три года. Мы уже были знакомы. Иногда он приглашал учеников к себе на дачу в Малаховку. Это была настоящая, высокохудожественная любовь. Он любил приглашать студентов и мог посадить натурщицу на колени среди исторической мебели, включая диван Ивана Грозного. Мы рассматривали множество деталей. Он был классиком, переняв много опыта от древних художников. Он сам растирал краски, писал картины на пергаменте, который изготовлял из бычьих пузырей, делая всё вручную. У меня есть вещи, которые в каком-то смысле отражают его подход - не потому, что я подражаю, а из-за образа мышления, который я впитал. Почему я решил делать диплом именно в театральном факультете? Из живописцев, преподававших в моё время, мне ни к кому не хотелось обращаться. Мы приглашали Дейнеку, но он пришёл уже после того, как я на третьем курсе подал заявление и договорился с Курилко, что буду работать в его мастерской. Вот я и говорю об открытии современного искусства. Там было позволено всё. Я делал всё, что угодно. Я уже работал в издательствах, начал сотрудничать с театром и хотел познакомиться с новым опытом. Когда я увидел его иллюстрации к русским сказкам, за которые он получил Сталинскую премию, я понял, что это была работа, близкая мне по духу. Я даже написал небольшую статью о нём, когда его сын издавал юбилейную книжку. Он был остроумен, светлым и живым - до самого конца. Таким он и остался. В него были влюблены все. Мы с Кариной - театралы, поневоле. Поэтому знаем много историй о нём, в том числе от Яси Сангович, которая преподавала в школе-студии МХАТ. Она помнит момент, как две дурочки влюблённые с кордебалета хотели убить Гельцер своими телами, падая с колосников. Дуры поломались, Гельцер вовремя отошла. Он легендарная личность, конечно, красивейшая.