Соревнования за пьесы

Был ещё азарт – кто первый пьесу у кого там возьмёт. Была Дина Морисовна Шварц, великий завлит Георгия Александровича Товстоногова. Конечно, все пьесы начинались у неё – и Володин, и Розов, и кто только, и Горин там… ну, все. Сначала несли пьесы туда, в БДТ. Потом был Виктор Романович Новиков, мой большой друг, вот, к сожалению, недавно ушедший из жизни. В театре Комиссаржевской он был завлитом, потом долгие годы возглавлял этот театр как худрук. И вот он был, наверное, вторым в этом списке. Значит, и у него был свой круг авторов. Затем был я грешный, ещё были замечательные люди. Но мы все друг у друга пытались какими-то путями пьесу первым, так сказать, достать. Никакого интернета не было – ездили в Москву, в здание Всероссийского театрального общества – ВТО, и там были машинистки. Они перепечатывали пьесы от руки, драматурги приносили пьесы, они их перепечатывали. И за 10 рублей, а может, и меньше, ты мог какой-нибудь пятый, шестой экземпляр пьесы купить у них и привезти домой. Но это ещё не значило, что ты её завтра будешь ставить – ты должен был получить разрешение у автора. Но это уже другая история. Зато пьеса у тебя уже лежала в портфельчике. Поэтому мы, так сказать, соревновались друг с другом. Жизнь была интересная, но противная. Бывало, что ехал за какой-то конкретной пьесой. Я знал, что, например, Рощин… Не буду, не говорите. С Рощиным тоже был знаком. Ничего не помню. Помню только, что был у него в гостях, в ателье у него сидел Ефремов. Даже не помню, что мы – выпивали, не выпивали, кофе мне дали, потом Рощин меня отвёз домой, в гостиницу «Россия», где я жил. Где я жил – Рощин уже не помнил, недалеко, в центре. И какую-то его пьесу – я специально поехал за какой-то пьесой, отчества не помню уже, Михаила Рощина. А было, когда просто ехали в Москву. Ездили там раз в два–три месяца и спрашивали: «Что новенького?», потому что появлялось и много новых драматургов. Там Саша Галин появился тогда – драматург, который в своё время шёл очень широко по России, первые места занимал и так далее. Поэтому открывали новые имена, что называется. И открывали ту же Люду Разумовскую, ту же Нину Садур, и так далее, и тому подобное. Того же Алексея Дударева из Белоруссии, замечательного Семёна Злотникова. Это была золотая пора и режиссуры, и драматургии. Вот мне нравится выражение Генриетты Наумовны Яновской, моей замечательной подруги, дай ей бог здоровья, Камы Мироновича Гинкаса – моих друзей, тоже олицетворяющих для нас всех театр того периода времени. Когда я смотрю сейчас иногда спектакли, у меня ощущение, что у этих режиссёров… они никогда не видели ни Товстоногова, ни Эфроса, ни Любимова. Вот когда я смотрю на их опусы или когда я читаю пьесы молодых драматургов, у меня такое ощущение, что никогда не было ни Шекспира, ни Островского, ни Вампилова, ни Розова, ни Зорина – никого ещё. Поэтому, мне кажется, сегодня мы переживали, я бы сказал, достаточно такую глубокую депрессивную яму. Но, к моему счастью, я дожил – и вот даже работаю. Появились новые имена режиссёров, которых мы к нам на фестиваль «Балтийский дом» привозим и ставим. И имена и режиссёров, и драматургов, которые свидетельствуют о том, что какое-то вот такое затишье, будем называть, в тех талантах, которые, так сказать, сегодня опять появляются на театральном небосклоне… что мы-то, что ли, эту яму прошли. И появляются новые интереснейшие спектакли и работы.