Эпоха великих режиссёров

Я был знаком с Георгием Александровичем Товстоноговым. Я действительно был редактором программы «РАМПА», которую я вёл вместе... То есть не вёл, я был редактором. А вели её в разные периоды времени разные люди. Эту передачу снимали и в театрах, с передвижными телевизионными станциями выезжали. И Георгий Александрович приезжал ко мне на студию. Мы с ним много там беседовали, он размышлял о жизни, ему нужен был какой-то собеседник. Он был замечательный. Я не могу сказать, что он был создателем некой какой-то уникальной театральной системы. Я считаю, что вообще лучшим режиссёром, которого я видел в своей жизни, – это, лучший, Анатолий Васильевич Эфрос. Вот я считаю, это лучший режиссёр всех времён и народов для меня. Потому что он создавал на сцене некий такой мир, который невозможно никак расшифровать. Почему? Почему возникало в зале такое напряжение, такой катарсис, который на его спектаклях… это объяснить невозможно. Георгий Александрович был, конечно, безусловно, очень профессиональным режиссёром. Он очень умел работать с актёрами. Но у каждого есть свои любимые. Георгий Александрович, в этом смысле, конечно, я чту его бесконечно, но мне были ближе те, с кем я и встречался, и выпивал, и беседовал. Скажем, Пётр Наумович Фоменко. Или, скажем, я считаю потрясающим моего большого друга Римаса Владимировича Туминаса. Я считаю, что это выдающийся режиссёр, выдающийся, с которым жизнь обошлась очень несправедливо. Потому что для русской культуры, для русского театра Римас мог бы сделать больше, чем очень многие его враги вместе взятые. И история всё расставит на своих местах. Вот. Поэтому я просто ближе к тем людям, которых я называю. Можно ещё назвать. Вот. Поэтому... Но Товстоногов, конечно, был очень мощной театральной фигурой. Он, конечно, создал жесточайший – а иначе невозможно – театральный ансамбль, в котором каждый солдат знал своё место. Почему я и говорю: жесточайшая дисциплина, с табелью о рангах. Там всё было построено как идеально работающая творческая машина. Вот. Кроме того, у него была формула – он считал, что искусство в театре – это, главное, два понятия: это образность и эмоциональность. Вот расшифровывайте как хотите – образность и эмоциональность. Он считал, что на этом строится театр. Мы с ним много беседовали, он говорил всякие умные вещи. Какие-то я запомнил. Например, он сказал такую фразу, которую я запомнил на всю жизнь: он говорил, что «движение сюжета происходит в тишине». То есть происходит в паузе. Никогда, когда люди говорят: «ба-ба-ба-ба-ба», – а потом приходит молчание – и раз, сюжет перескакивает на какую-то другую, более высокую, качественную ступень. Ну что говорить, много чего интересного я в жизни своей слышал. Но он, конечно, был мощнейшей, обаятельнейшей во всех смыслах личностью. Конечно, один из тех, кто, действительно, составил эпоху нашего русского советского театра. Но он был не один – он был в ряду равновеликих ему режиссёров. Вот это была, конечно, эпоха великих режиссёров и актёров. Я хочу сказать, что Пётр Наумович Фоменко был, действительно, прекрасным, тончайшим, обаятельнейшим человеком и режиссёром. Мне, действительно, довелось и доводилось с ним встречаться, мы привозили его спектакли к нам в театр, на фестиваль. Я видел его спектакли. Такого моцартовского, ну что ли, дыхания – он был таким воздушным режиссёром при всей глубине его... Так же, как Римас Туминас, кстати. Понимаете, вот в отличие от Някрошюса, который, если так говорить, был, может быть, ближе к Баху, если говорить о музыке, к таким мощным аккордам вселенским, то, конечно, как я говорю, Туминас и Фоменко были режиссёрами такого лёгкого дыхания при всей глубине своей философии и своих спектаклей. Но, знаете, это такая абсолютно трудно передаваемая вещь. Мы беседовали. Он был человеком с замечательным чувством юмора. Он всё время жаловался на здоровье, но мы с ним садились и, скажем, поллитра виски могли выпить, при этом он постоянно жаловался, что жить ему осталось недолго, но прекрасно… Потом приходил Александр Моисеевич Володин, Юрий Петрович Любимов – они тоже были уже старенькие. Но когда заходили ко мне в кабинет официанты, приносили нам выпить, закусить, было видно, что они смотрели на них глазами отнюдь не чуждыми мужской страсти. И они, действительно, были до конца своих дней мужчинами – и творчески, и всячески-всячески. Это, действительно, была замечательная порода людей. И вот они тоже садились, и тоже выпивали, и тоже говорили о том, как коротка жизнь. Это была эпоха гигантов – и в литературе, и в драматургии, и в режиссуре. В целом этот период, я говорю, был периодом, действительно, великой театральной культуры России.