Музыка Альфреда Шнитке. Торжество немецкого духа и русских традиций

Вы знаете, Шнитке сам же говорил, что ему очень трудно себя идентифицировать, потому что в нём очень много чего намешано. Он наполовину еврей, наполовину немец. Причём его языковая сфера – это и немецкий, и русский язык, и мать его немка Поволжья. Он родился в городе Энгельсе. Ещё до войны отец, значит, вот он был переводчиком, после войны эта семья оказалась в Вене, которая была занята нашими войсками, ещё, по-моему, лет на 10. Кстати, венцы довольно спокойно к этому относились, потому что они не особо чувствовали эту оккупацию. Там выходили газеты, вот театр был патронатом советских войск. То есть такого, знаете, жёсткого диктата там не было. Вот. И когда я приезжал в Вену, я видел в прекрасном состоянии этот памятник войскам, освободившим Вену от фашизма. Вот. Так вот, он там оказался. И он пишет, говорит: «Мне очень сложно понять, кто я такой на самом деле», потому что он одинаково хорошо владел и русским, и немецким языком. Мать его приняла католичество, а он, значит, поначалу, ну, естественно, скорее всего, был атеистом, но в конце он принял православие. То есть здесь очень много всего. И, конечно же, немецкая культура, она сквозь его творчество проросла и дала очень глубокие немецкие корни, потому что, послушав его, например, «Третью симфонию» или «Легенду о докторе Фаусте» (его опера), «Жизнь с идиотом», то есть... Это, конечно же, торжество такого немецкого духа, переплавленное через русскую традицию. И это тоже очень интересно, вот это преломление. А я с ним тоже был знаком, но очень-очень коротко, когда я, как-то, это, наверное, был 87-й год, лето. Да, да, именно тогда. И я тогда был в Репино, в доме творчества, и мы гуляли по аллее с друзьями, потом я с ним разошёлся, вдруг увидел Михаила Семёновича Друскина, нашего замечательного великого музыковеда, автора учебника и великих музыковедческих трудов, который шёл, рядом с ним шёл Альфред Гарриевич Шнитке. Ну, и там он меня представил, говорит: «Вот, Саш, мне нужно идти, но вот вы пообщайтесь». Вот. Ну, общение было очень коротким, Альфред Гарриевич спросил меня: «А что вы сейчас пишете?», я ему сказала, что концерт для клавесина со струнными. А он мне, на удивление, сказал: «Вот, – говорит, – знаете, это очень сложная работа». Я даже удивился, говорю, мне как-то трудно было представить, что это сложно для него, потому что клавесин очень часто используется в его произведениях. Вот это «Кончерто гроссо», там клавесин, фортепиано, часто он использовал оба этих инструмента, на которых играл один инструменталист, и они ставились под углом к друг другу, и так, что пианист мог играть левой рукой, или там, вот, двумя руками на фортепиано, потом поворачивался, мог играть на клавесине. То есть... А вот клавесинного концерта у него всё-таки нет. Но, знаете, с другой стороны, сам клавесин всегда нацеливает нас на такой посыл, идёт 18-й век, да, потому что это какая-то стилизация старинной музыки. Вот, и может быть, он имел в виду это, я постарался этого избежать в своём произведении. Но это была единственная, да, это была не единственная встреча, но это был единственный такой разговор тет-а-тет. А до этого, конечно же, ещё, когда я учился в консерватории или чуть позже, я помню, он показывал свою, по-моему, «Третью симфонию». Вот здесь, на Невском проспекте, был такой музыкальный кабинет, который принадлежал музыкальному фонду, и он просто показывал запись своего сочинения. Премьера была в Германии, и вот те члены союза композиторов, которые хотели туда прийти, приглашались. И вот это было просто... вот можно было прийти, познакомиться с его партитурой, он немножечко представил свою музыку. Вот, но это не было личное общение, просто вот я пришёл на встречу с великим композитором. Я понимал, что это великий композитор.