Борис Иванович Тищенко. Человек-комета

Тищенко – это был такой метеор. Потому что мы его, учась ещё в 10-летке, знали, любили и слушали его сочинения. И когда я думал, что буду поступать в консерваторию, я хотел вообще-то поступать к Тищенко. Вот. Но у Тищенко тогда ещё не было своего класса, поэтому я попал к Сергею Михайловичу Слонимскому, о чём абсолютно не жалею. Вот. Но я всё-таки хотел общаться с Борисом Ивановичем, и была такая возможность. На первом курсе он читал лекции по инструментоведению, а по индивидуальной инструментовке на втором курсе я уже мог бы попасть к нему. И я бы попал без всяких проблем, если бы в то время между Сергеем Михайловичем Слонимским и Борисом Ивановичем Тищенко не пробежала не чёрная кошка, а чёрный какой-то бегемот. Вот. И тогда я снова подошёл к Валерию Грантовичу Арзуманову и говорю: «Валера, – мы уже тогда с ним перешли на ты, – Валера, поговори, пожалуйста, с Борисом Ивановичем, пусть он меня возьмёт, не откажет взять меня в свой класс по инструментовке». Ну, и меня взяли в класс по инструментовке, я ходил к нему. И вот этот год на меня оба этих больших композитора смотрели очень косо. Борис Иванович смотрел на меня как на шпиона. Вот. А Сергей Михайлович – как на предателя. Вот. Ну, я как-то это пережил, но зато я, как бы, почерпал из двух источников. И причём я, поскольку занятия по инструментовке, они как-то перемежались занятиями по специальности, оставался на эти занятия по специальности, слушал, например, как Ира Цеслюкевич или Ольга Петрова показывают сочинения, что говорят по этому поводу Борис Иванович. И это всё очень и очень интересно. Вообще, чем больше композитор узнаёт метод преподавания других коллег, тем лучше, наверное. Когда я учился в консерватории, фактически мы почти все бегали на репетиции его балета «Ярославна» в малый оперный театр. И потом, конечно, премьеру – это было совершенно уникальное явление по тем временам. И я думаю, что и до сих пор таковым оно осталось. Я, правда, не был на постановке в Мариинском театре, но до сих пор прекрасно помню, как это было в малом оперном. Вот. Потом Борис Иванович показывал свою Четвёртую симфонию и попросил меня, именно меня, переворачивать ему страницы и отгибать строчки, потому что он играл по партитуре, а партитура была огромная. И там были дополнительные наклейки, и нужно было их отбросить вовремя, потом перелистнуть: «А, – говорит, – Саша, а верхние голоса вы подыграйте». То есть он играл в две руки, а третья рука была моя. Ну, и большой класс был полностью набит студентами. Вот такие воспоминания очень яркие. Потом, конечно, я уже старался не пропускать премьеры его симфоний и других произведений. Это был такой, знаете, человек-комета. Комета. И потом я помню, в 2009 году, я был в Монпелье, во Франции. Там вспомнился мой скрипичный концерт, и там же исполнялась в этом же концерте Данте симфония Бориса Ивановича. И был шумный успех. Борис Иванович не приехал, но он был в это время очень болен. Но он продолжал ходить в консерваторию. Он был очень-очень болен, ходил, держась за стеночку. Но я его спрашивал: «Борис Иванович, как вы себя чувствуете?» Он сказал: «Вот, к сожалению, эта болезнь не даёт мне возможности писать музыку. Я не могу писать. Единственное моё отдохновение – вот такая творческая работа. Я преподаю». Он действительно приходил сквозь силу, через силу в консерваторию. И вот он так шёл по коридору. Я ему сказал: «Борис Иванович, я вас поздравляю с триумфальным исполнением вашей симфонии во Франции», и он, скривив от силы улыбку, сказал: «Большое спасибо, Саша». Это, наверное, был последний раз, когда я с ним виделся. А вот когда мне было 50 лет, вдруг неожиданно так получилось, что Сергей Михайлович не любил ходить на такие мероприятия. У меня был концерт – авторский юбилейный в доме композиторов. И вот среди приглашённых, и тех, кто пришёл, был Борис Иванович Тищенко. После этого был небольшой банкет, и вот Борис Иванович взял на себя роль тамады, совершенно неожиданно. То есть у меня очень разные впечатления об этом замечательном композиторе и человеке. Уникальный был человек. Уникальный.