Мой друг – Юрий Хатуевич Темирканов

В театре было много конфликтов – просто они кипели. Приход Темирканова вызвал недовольство, потому что были те, кто радовался, особенно молодёжь, а были те, кто... Я не буду называть фамилии этих людей, но они хотели: «А почему он стал главным дирижёром, а не я? Я тоже мог бы быть». Это раз. Во-вторых, когда он начал работу над новыми спектаклями – «Пиковая дама», «Евгений Онегин» – у него было своё видение, он шёл от музыки. Для него главным была музыка – то, что написал Чайковский. Он специально брал партитуры Чайковского. Я его спрашивал: «Чего ты возишься с этим старьём?» Он говорил: «Я хочу видеть, что сам композитор акцентировал, что делал. Я вот эту мысль композитора». Идти от музыки – а это тоже вызывало недовольство, потому что он стал приглашать певцов, которые могли соответствовать его мировоззрениям. Его начали обвинять: «Вот ты тащишь из Малого театра певцов, которые нашему уровню не соответствуют». А он кого пригласил? Сергея Лейферкуса, Юрия Марусина, Татьяну Новикову, Алексея Стеблянко, Владимира Чернова – то есть тех певцов, которые потом составили славу театра. Но жалобы и письма писали без конца. В те годы на глас общественности реагировали очень сильно. Плюс в балете кипело вокруг художественного руководителя Олега Виноградова. Тогда было принято решение провести открытое партийное собрание и вынести на него все эти вопросы. Сейчас эти термины забыты, но открытое партийное собрание означало, что в нём могли участвовать не только коммунисты – приглашали и беспартийных. Юрий Хатуевич не был коммунистом, но его пригласили, как и Виноградова. И дальше встал вопрос – кто будет выступать? Решили поручить это мне – мол, должность у меня не очень высокая, если я что-то не так скажу, то сам и буду за это отвечать, а не люди, стоящие выше. Я подошёл к выступлению как физик – сделал анализ, какие есть претензии, что делается, как всё объективно выглядит. Разложив это, я выступил на партийном собрании. Меня слушали очень внимательно. Было принято постановление, собрание закончилось. Юрий Хатуевич сказал: «Пошли-ка ко мне в кабинет». А его кабинет находился в театре – если смотреть на сцену, направо. Нижняя ложа – директорская, верхняя ложа примыкала к его кабинету. За этой ложей и был его кабинет – сейчас там Валерий Абисалович Гергиев сделал кабинет памяти Темирканова. Мы пошли в этот кабинет. Он выставил бутылку коньяка – было такое дело. Мы с ним выпили, и он разговаривал со мной. Ему было интересно со мной поговорить – видимо, он таких людей раньше не встречал. Ну, творческие люди, музыкальные... И с этого момента как-то всё началось. Вдруг он стал меня приглашать. Я мог приходить и на репетиции. Сам проявить интерес или он мог передать своё приглашение, и на все премьеры, и на просмотры, и пост… мероприятия после этого. Более того, где-то через год, наверное, он меня пригласил к себе домой. Он жил тогда рядом с Исаакиевской площадью на Малой Морской. «И мы пришли домой, там тёща его, очень такая петербуржско-ленинградская дама, серьёзная очень, он к ней относился с глубоким уважением». И Юрий Хатуевич сказал: «Вот познакомься, вот он партийный работник, но человек вроде приличный, можно покормить». Так вот. Так вот я нечасто, но бывал у них в доме. И Ирина Константиновна, жена Темирканова, сначала ко мне относилась очень сдержанно, она не любила партийных работников по понятным причинам, но потом мы с ней тоже такие хорошие… жаль, Бог ей долгой жизни не дал. Она вот в 60 лет умерла. И так вот общение продолжалось с Темиркановым. И я, конечно, наблюдал многие вещи, которые иначе бы я никогда не увидел. Когда была на верхней сцене репетиция «Евгений Онегина», где девушки, которые поют и собирают ягоды, и ему не нравилось, как это получается. И он вот так вышел на сцену, такой у него клетчатый модный пиджак был, он накинул на плечи, пошёл, потом раз этот пиджак сбросил и пошёл показывать, как они должны двигаться. Они же поют-то почему? Для того, чтобы ягоды не ели. А они этого не понимали. Раньше барыня отправляла своих дворовых собирать ягоды «и пойте песни, а не ешьте ягоды». И вот он им вот это всё объяснял. Я такого рода ни один раз вот наблюдал. Он тогда был совсем молодой. В нём была вот эта жажда высказаться, сделать, объединить людей, и это было, ну, вот просто прекрасная вещь. И отношения начали потихоньку складываться. Значит, он в Большом театре Родиона Щедрина оперу «Мёртвые души» поставили, Юрий Хатуевич меня пригласил, я ездил послушать этот спектакль. А потом его стали делать у нас в Кировском театре.