Цензура в СССР

Вы знаете, надо сказать, что 80-е годы… жёсткая цензура касалась радио. На концертных площадках всё-таки можно было что-то играть, что-то такое исполнять. Ну, я помню, например, скажем… я вам приведу анекдотический случай. Песенка, которая называлась «Самовар», с припевом: «Невзначай, невзначай, приходите к нам на чай. Сладкий дым и сладкий пар – закипает самовар». Там сахарные бублики, с маком бублики – и в это время из продажи исчезает чай. У меня рубят песню, потому что он говорит: «Как мы можем приглашать на чай, когда в стране нет чая? Ты знаешь, что Лапин сделает?». А Лапин – это был председатель комитета. Его боялись как огня. Это был жесточайший человек, очень образованный и очень недобрый. Очень недобрый был человек. Я вспоминаю случай. Я думал, что меня отстранят. У меня был пропуск прохода через специальный проход на радио. Я должен был показать охраннику и дальше идти своим путём, не ждать никого. Это был пропуск для руководства, и моё удостоверение позволяло мне. И я, опаздывая на какой-то редсовет, буквально на проходе чуть не сбил его с ног. Он так посмотрел, говорит: «Надо осторожнее входить, молодой человек. Как ваша фамилия?». Я говорю: «Кальварский моя фамилия». Думаю – ну всё. Но ничего. Проскочило. Был очень-очень умный. Это был опасный человек. Надо сказать, что, конечно, приходилось идти на компромиссы. Например, пожалуй, кроме оркестра Людвиковского, где в пьесах как-то считалось возможным использовать импровизационное начало. Ну, скажем, написана пьеса, и там существует какой-то определённый отрезок времени музыкальный для вариации. Музыкант получает строчку, где прописана гармония, и он на фоне этой гармонии, а гармония должна быть родственной теме, он играет свою как бы версию импровизации. Такое запрещалось. Иногда висел приказ, который запрещает… на радио висел приказ, запрещающий всякие обработки русских народных, значит, наигрышей и мелодий. Хуже ничего не придумаешь. Почему это нельзя было делать? Вступать в полемику было бесполезно. Бесполезно. Поэтому приходилось придумывать пьески. Такие, значит… ну, я так немножко поёрничаю, я скажу. Первое – это поступательное движение вперёд, такая часть. Вторая часть – это как мы хорошо отдыхаем после работы. И третья часть – наконец-то нам опять за работу. Опять динамика, всё, мажоры, всё позитивно. Такие пьески. Лирику можно было, но в определённых моментах. А могли кто-то из членов худсовета сказать: «Это американщина». У нас, например, на радио, на нашем Ленинградском, приходил очень недобрый человек, не буду, в пресной памяти, называть его фамилию, который очень часто, ссылаясь на какие-то свои личные соображения, очень много чего рубил. Например, он очень не любил композитора Журбина. Журбин написал песню, которую он, на стихи не помню, то ли Резника, я уж не помню кого, которая называлась «Мольба». Этот человек путает слово «мольба» и «молитва» и говорит: «Я эту песню запрещаю». У него было право вето. Как потом выяснилось, он, по своей безграмотности, перепутал «мольба». Ну, разобрались. Эта песня потом стала звучать в Москве. А нашу запись, где пела Ирина Понаровская, её смыли. Запись. Вот так. Была унизительная совершенно процедура. Я мог приехать как композитор или мне подобный приехать с записями Ленинградского радио, с грифом, что это профессиональная запись, и надо было показывать на худсовете московского радио, чтобы они сказали, стоит это им играть или не стоит. И мы чувствовали себя как бедными родственниками, несмотря на то что были знакомые редакторы, но всегда были очень неприятные ощущения от таких художественных советов. Были анекдотические случаи. На фирме «Мелодия» меня предупредили. Как-то ко мне… Мне очень… Почти незнакомый мне Никита Богословский очень мне как-то симпатизировал, потому что я не помню случая, чтобы он ни разу голосовал против моего сочинения. Хотя там что-то такое у меня не проходило, но он всегда был за. И он мне всегда показывал. Он взял карандаш, показывал мне карандаш и так делал карандашиком и смотрел на меня так лукаво. Там тоже был свой худсовет. И мне говорили, что худсовет есть не только по… и по техническим данным. Приходишь к технику. Техник слушает: «Так, в левом канале 0,01 потеря». Какая потеря 0−0… Добрые люди научили. Говорят: «Ты принеси». Я приносил небольшое стеклянное. – «Да, вот теперь вы исправили, всё хорошо». Это было весело, это было, так сказать, мелочи по сравнению с тем, что ещё могло быть, но не об этом сейчас, не об этой сказке, не об этом ключе.