Несколько слов о Сергее Георгиевиче Лапине. И не только о нём

Сергей Георгиевич Лапин, я считаю, очень крупный государственный деятель, который ряд лет возглавлял Гостелерадио. Мне больно слышать, когда кто-то болтает какую-то чепуху, понимаете, так сказать, по его поводу. Особенно слышать это из уст людей, которые как раз ему очень многим обязаны – и своей карьерой, и многим. Это был человек чрезвычайно интересный, умный, абсолютно патриот России и очень культурный человек, который как бы сам прошёл путь к культуре. Понимаете? У него была прекрасная библиотека поэзии. Я один раз всего был у него дома, когда он уже вышел на пенсию. Он был дипломат, он был послом в Вене, был постоянным представителем СССР в Нью-Йорке – ну, в ООН, в Совете Безопасности. Смешную историю он рассказывал, что когда его назначили в Нью-Йорк, представлять Советский Союз в Совет Безопасности, он сказал: «Мать моя спросила меня: “Сынок, у тебя там работа-то будет в помещении?”» То есть, работа делилась на «в помещении» и «на улице». Очень просто всё, всё делится на два, понимаете? Со множеством переходов. Вот эта работа в помещении – это никогда не забуду. И потом он был, ну как, партийный человек – куда назначат, там будешь работать. Но это был человек очень крупного, крупного масштаба. И он был одно время руководителем ТАССа, и потом его назначили в Гостелерадио. Сейчас я расскажу вам один эпизод, который тоже, ну, в общем, многим как бы, так сказать, эпизод известен и немножко иногда анекдотично трактуется. Я был первым комментатором программы «Время» по искусству с 68-го года, целых четыре года, ну или почти четыре. Вот мы сегодня набрели с вами на эту тему какой-то неожиданности. Ну почему? Ну, была моя одна телевизионная передача, да? Геннадий Николаевич Рождественский, возглавлявший до Владимира Ивановича Федосеева Большой симфонический оркестр телевидения и радио, пригласил меня в 66-м году поехать вместе с ними в поездку Бельгия – Голландия – Англия с тем, чтоб взять на себя там функции общения с прессой и так далее. Это было очень интересно, замечательно. К тому же для меня это был первый выезд в капиталистические страны. И вот вдруг, когда мы приехали сюда, была такая итоговая программа по телевидению. Оркестр играл на Шаболовке в большой студии. Оркестр сидел внизу, играл, а я должен был сделать какие-то пояснения, комментарии. Сделал. Это было одно из моих, ну, не самое первое, но из первых появлений на телевидении. Я работал в это время в журнале «РТ». Это был такой знаменитый, очень коротко просуществовавший, не так долго, его закрыли, переделали в эту газету «Говорит и показывает Москва». В общем, это был журнал Гостелерадио, который должен был рассказывать о передачах. Ну, конечно, он рассказывал о передачах, но поскольку журнал был роскошный, цветной, с месячным циклом, программы всё время опаздывали, возникали неловкости. Но в итоге его перевели в газетный режим, ну и дальше всё уже поехало вниз. Но там я вёл отдел литературы и искусства. И там печатались серьёзные статьи, вообще, это был очень хороший журнал. Ну, иногда были такие номера, что, например, напечатали на развороте «Тамань» Лермонтова – полностью в журнале. И колоночку о Лермонтове Миша Рощин, Михал Михалыч, написал. И я помню, как в метро люди стояли и читали в метро «Тамань» Лермонтова. Ну, чудеса, чудеса. Нет, чудес много, потому что в программе «Время», пока я там работал как комментатор по искусству, по поводу юбилея Шумана приходил по моей просьбе Александр Филиппович Ведерников, великий наш певец, и пел «Во сне я горько плакал» Шумана в живом эфире. Чудеса. Я это говорю к тому, что сейчас не так. Сейчас многое лучше, а что-то совсем ушло. Удивление – вот что надо принести каждому человеку в историю, это удивление перед своим, перед людьми своего времени. А? Не перед временем даже, а перед людьми своего времени. Понимаете? И вот позвонил вдруг тогдашний ещё председатель Гостелерадио Месяцев и сказал: «У меня была иностранная делегация, мы крутили ручку, наткнулись на вас, и мне было не стыдно за наше телевидение – вам надо работать на телевидении. Мы вот сейчас создаём программу “Время”, у меня там есть свободная должность международного комментатора, я её переделаю в комментатора по культуре». Так я, значит, там оказался. Вот. Ну, я забегаю уже к концу этого. Теперь уже пришёл Сергей Георгиевич Лапин. Я три года уже, три с лишним, на экране каждую неделю, иногда два раза в неделю, в программе «Время». Тогда это вообще была главная программа страны. Между прочим, это я придумал вот эту музыку Свиридова из «Времени вперёд», которой начинается до сих пор программа «Время». Потому что вначале там была какая-то электронная мура. Я предложил, и Месяцеву понравилось. Тем не менее, значит, меня пригласил Сергей Георгиевич Лапин, и у нас состоялась беседа, которая длилась 5 часов. Ну, не буквально 5 часов мы с ним беседовали – 5 часов прошло с момента, когда я вошёл в его кабинет и вышел. При этом приходили другие люди, он отвлекался на разговоры, возвращался ко мне. То есть, я просидел у него 5 часов. И мы друг друга поизучали, что называется. Он мне сказал, сидя под портретом то ли Ленина, то ли Маркса, сейчас не поручусь, но, во всяком случае, человека с бородой. Он мне сказал: «Мне нравится, как вы работаете. Я ещё в ТАССе на вас смотрел. Мне нравится, как вы работаете. Но…» Он выразительно посмотрел на потолок, этого жеста я не понял. Он выразительно посмотрел на потолок – сейчас я понимаю, что он давал понять, что это сверху. И сказал: «Но бороду надо снять». А у меня была очень длинная борода. «Но бороду надо снять». Я сказал, что лично я могу – нет на этом… Но персонаж, который на экране уже три с лишним года, он не может. Я могу, а он не может. Ну, так он улыбнулся, сказал: «Ну, ладно. Хотите, я вам японскую удочку подарю, а вы бороду снимите?» Я сказал: «Спасибо, я не рыбак». – «Ну, хотите, я вам подарю саратовскую гармошку?» А он был депутат от Саратова, значит, саратовская гармошка. Я говорю: «Нет, я вот, на гармошку я уже не освою. Вот рояль – да, а гармошку – нет». – «Ну, хорошо. Девушку приведите, которая для вас всё. Я её буду убеждать, а она вас». Ну, помню, он сказал: «Ну, что вы так к этому относитесь? Меня вон из партии исключали – и то ничего». Я понимал, что ему этого не хочется делать, но надо. В итоге мы сговорились о том, что я буду за кадром вести всё, но иногда, по особым случаям, я буду ему звонить, и он мне будет разрешать появиться в кадре. Забегая несколько вперёд, многие потом говорили: «Это там придурь Лапина». Нет. Нет, никакая не придурь. Потом уже, спустя длительное время, когда он вышел на пенсию, он мне сказал, что это был личный звонок Брежнева, который не любил людей с бородами. У него были какие-то свои ассоциации по этому поводу. Такие случаи были. В частности, когда приехала в Москву Венская опера с потрясающим дирижёром Карлом Бёмом. И они давали Рихарда Штрауса, оперу «Кавалер розы». Я, значит, спросил у Лапина разрешение, и мы с Бёмом беседовали в кадре. Знаете, в Лапине была какая-то очень большая, большая глубина, так сказать, в понимании масштаба происходящего. И, в общем, не позавидуешь людям, которые принимают, должны принимать важные государственные решения. Но вот некоторых этих я встречал, и некоторые были очень интересные, глубокие, замечательные, в чём-то жертвенные натуры. И, и вот, знаете, Лапин один из них. Да, ну, а потом, чтобы закончить эту историю с за кадром, ну, всё-таки пришёл после первого главного редактора программы «Время» Бирюкова – очень был умный, профессиональный, очень образованный журналист. Теперь иногда слышишь, что первый главный редактор программы «Время» был Летунов. Не правда, не первый, а второй. Летунов пришёл вслед за Бирюковым. И Летунов как раз сказал, что мне… Он хорошо ко мне относился, всё, но сказал, что: «Нет, иди к начальству, выясняй. А мне нужен комментатор в кадре, а за кадром мне не нужен». Ну, в итоге, значит, Лапин придумал создать эту студию фильмов об искусстве, и туда меня, значит, направил. Очень помогал. Когда я уговаривал Мравинского сниматься и так далее, я попросил Сергея Георгиевича написать ему письмо. Мне потом Мравинский сказал: «А этот Лапин прислал мне замечательное письмо, я его положил в отдельную папочку» и так далее. Я помню, Арсений Александрович Тарковский сказал мне: «Знаете, в литературно-драматической редакции сделали обо мне передачу, в эфир не ставят, говорят, Лапин запретил». Я говорю: «Не верю. Не верю. Давайте спросим». Я позвонил Лапину, говорю, вот такая история. – «Да нет, какая чепуха. Это они сами что-то кру… А можно мне с Тарковским повидаться?» Я говорю: «Наверно, можно». Говорю: «Арсений Александрович, с Лапиным хотите повидаться?» – «Ну, если он хочет, я тоже хочу». Они встретились. Я говорю: «Ну, как прошла беседа?» Я помню его замечательную фразу, он говорит: «Со мной очень хорошо обошлись», понимаете? Вот: «Они со мной очень хорошо обошлись». Передача, конечно, была в эфире и так далее. Понимаете, всё не так просто. Всё не так просто. Мы… Иногда думаешь: «А что вообще важнее – упрощать или усложнять?» И то, и то плохо. Но всё-таки опаснее упрощать, понимаете? Потому что в сложностях так или иначе, сразу или не сразу, можно разобраться. А вот упрощать…