Первый гений – Альфред Шнитке. Посвящение «Любе и Марку»

Альфред Гарриевич Шнитке был композитором, я был редактором. И мы начали работать вместе. Я редактировал его произведения – это было очень сложно. Во-первых, его не очень любили печатать. И мне нужно было часто хитрить, для того чтобы это получилось. Потом он написал сонату для скрипки и фортепиано – «Квази уна соната» для скрипки. Это вторая соната, первая существовала такая, неоклассическая. А эта соната… и я с ним работал над этой сонатой, потому что это графика специальная. У нас не было для этого пуансонов, которые ставят штампы – техника была совершенно другая. И приглашался специальный переписчик Щеколдин – это тоже часть моих замечательных воспоминаний. Но с Альфредом, когда мы начали работать, мы очень сблизились. Мы общались каждый день, и мы были на «ты», и виделись часто, и отдыхать вместе ездили. Он однажды нам с Наташей дал замечательное интервью о музыке в кино – опубликованное в журнале «Искусство и кино» того времени. Двадцать лет я его не публиковал, и только потом журнал в новом обличье – Нина Зархи, замечательный киновед, наша очень близкая подруга, царство ей небесное – она опубликовала эту беседу. Он рассказывал о музыке в кино. А с Альфредом, это вот с «Квази уна соната» – короткая история. Я о ней рассказывал уже, но она замечательная. Эту сонату он посвятил первым исполнителям – скрипачу Марку Лубоцкому и пианистке, его жене, Любови Едлиной. Посвящение, готовая эта работа, переписанная Щеколдиным, была уже принята к изданию. Это была очень сложная работа, но такое сочинение – оно звучало. В это время, по тем временам, не буду о них вспоминать или напоминать, Лубоцкий и Едлина подали заявление на выезд из СССР – в Америку, в Израиль уехать. И они уехали, оба они уехали. В издательстве по тем временам сказали: «Ну, тут это даже и говорить нечего. Просто поговори, – меня попросили, – поговори с Альфредом, пусть он снимет посвящение. Какое там посвящение?» Надо было хорошо знать Альфреда Гарриевича с его характером. Он – такой застенчивый, улыбчивый, но человек был стальной внутри себя, в своих убеждениях. Он сказал: «Я не буду снимать с этого… Не буду». Я говорю: «Ну, это невозможно». Он говорит: «Значит, мы не будем издавать». Я рассердился, если не сказать разозлился. Потрачено очень много времени и колоссальных усилий. И вообще – это просто выбросить куда-то, да? И мы ушли: он – приняв решение, я – очень расстроенный. Я сидел, очень много думал, как обойти это вообще. Невозможно. И в какой-то момент мне пришла такая идея – не буду говорить слово «светлая», но это была идея. И я… по телефону разговаривать на эту тему было совершенно нежелательно – я поехал к нему домой и говорю: «Альфред, ты знаешь, вот давай сделаем по-другому». Он говорит: «Я уже сказал – я снимать не буду». Я говорю: «Не снимай. Напиши посвящение Любе и Марку. И всё». Ему это понравилось. Это может быть и Люба из YouTube, да, так сказать, да? Или Марк Минков – пара или что, так сказать, да? И мы написали: «Любе и Марку». И она так и вышла. Вышла, издана. «Квази уна соната» – потрясающая, изданная, Альфред Шнитке. Соната гениальная по всему. Поэтому я вот говорю слово «гений», потому что это гениальное сочинение. И было всё замечательно, и мы оба хихикнули, так сказать, собравшись вместе – как мы это ловко, да? Не совсем так. Много времени прошло. Меня пригласили в Центральный комитет КПСС, в отдел культуры, в сектор музыки. Надо было, чтобы пойти туда, это было очень сложно – нужно было принести определённые документы. Если ты был членом партии, у тебя должны быть уплачены взносы и так далее, и так далее. И я вошёл туда. Там сидел человек, который возглавлял сектор музыки. Я его знал – он в своё время закончил консерваторию как фаготист. Умный, талантливый человек, работающий… они были ловцы душ, потрясающие. И он сидел там и занимался – ответственность его можете себе представить, ЦК КПСС. И он, с которым мы были на «ты», он называл меня по имени… не предложив мне сесть, я вошёл, он сказал: «Евгений Семёнович, как вы думаете, здесь дураки сидят?» Вопрос сложный, и ответить на него было невозможно. И я понял, что произошло. Он, как умный человек, знал, кто играл тогда, и он понял, кто Марк, и кто Люба, и так далее. И он сказал: «Идите». Я ушёл. Я ушёл немножко так, на ватных ногах, потому что думал, что, может быть, и моя карьера – издательская уж точно – должна закончиться, а дальше, как боженька распорядится. Но, «mais», как говорят французы, я должен сказать, что умный Юрий Курпеков, который со мной разговаривал, подумал. Там, значит, остальное – кто там сидели: Туманова, Шауро и так далее… ну, мне рассказывали: там работали старые большевики, и до Лубоцкого их образовательный ценз не простирался, да? А ему пойти настучать на самого себя, что он прозевал, что Люба и Марк – это наши враги, которые уехали, – не в его интересах. И мы проехали это. И мы были… я не думаю, что мы с ним после этого когда-нибудь где-нибудь общались. Он был очень вообще ярким и умным человеком, и фаготистом был хорошим когда-то. Но в партийных органах работали многие фаготисты, да… и с эстрадными оркестрами известные фаготисты – это мы, эту историю мы знаем.Короче говоря, ноты вышли. Там было написано: «Любе и Марку». Так что один гений – это был Альфред Шнитке.