Моя переписка с Алисой Коонен

И я взял, мальчик такой смелый, и я взял и написал: «Это такой-то мальчик Миша, и я прошу вас, Алиса Георгиевна, если можно, рассказать мне немножко о школе камерного театра. Была ли у этого театра школа? Была ли какая-то система у Таирова? Что это вообще такое?» Самое смешное, что она вскоре мне ответила. Это замечательно. У меня два письма от Коонен, которые принадлежат моей первой жене, и которая никогда мне их не отдаст. Но я успел из этих писем выписать громадные куски и напечатать их в моей повести «Витя Кузов в сандалиях на босу ногу», приблизительно с сюжетом поиска книги и находки этой книги. Так что у меня чистые варианты Кооненовских писем, там есть чистые варианты. Это ясно, что её письма – я ничего не придумал. Она написала мне о Камерном театре. Она написала мне, как о театре, в котором не было ни малейшей патологии, как о театре не натуралистическом, а каком-то ином. Всё, что мы там читали – режиссёрские уроки Станиславского и так далее – было в стороне от этого театра. Она не написала мне, что она была актрисой Станиславского в начале, она мне не написала, что у неё школа МХАТа, она мне ничего этого не написала. Что ж написала, то и написала. Я очень гордился этими письмами. Хотя она уже была к тому времени, как я понимаю, никому не нужна. Как раз умер Александр Яковлевич – это, по-моему, в 1949 году – и с 1949 года Алиса Георгиевна отказалась работать где бы то ни было. Она только выступала в больших концертных спектаклях Аксёнов-Арди, Арди, в зале Чайковского и читала «Пер Гюнта». Редко, очень редко. О вечерах особого разговора, поэтому я сейчас так и говорю. И я приезжаю в Москву ещё через пару лет. Переписка закончена. С двух писем – это очень много, потому что у неё были странные письма: письма начинались на этой странице, потом строка уходила в обратную сторону совершенно, они были непонятным почерком и с безумной, вероятно, натурой пишущего. Просто я такого не читал, не видел. Я любил эти письма, увлекался другими людьми, увлекался Мейерхольдом, увлекался Игорем Терентьевым, всем, чем должен увлекаться мальчик, который попал правильно в 1920-е и 1930-е годы. Правильно. Остальным я не завидовал никогда – я попал туда.