Моё детство рядом с дедушкой

Ну, что сказать про наши с дедушкой взаимоотношения? Они начались с незапамятных для меня времён, потому что моё рождение я, естественно, не помню. Но он был очень рад, что мальчик – будущее фамилии – вот оно явилось. Со слов моих родителей, он только и подходил, всё смотрел: «Да как он спит? Эй-эй, идите скорее, смотрите, какой красавец, и всё такое». В общем, полное обожание было на стадии личинки. Да? Потом был «дедя-медведя», потом совместные походы за цветами, за этим. Потом: «Ну-ка, подержи тут мне, я прибью. Ну-ка, вот это… А давай-ка вот…» У нас появилась маленькая лопатка, небольшой молоточек. «Вот пила. Смотри, тихонько, осторожно пили. Ну-ка, давай отпилим». То есть это игровое вовлечение в нормальную производственную деятельность состоялось мгновенно. У меня даже было так: все пошли в огород убирать картошку – как, я не? Ну, туда же, конечно. И, конечно, самое большое ведро. И чем больше в ведре, тем я отважней. Правда? Вот так и происходило. Это один момент. А второй момент – как я уже говорил – возможность всегда прийти в мастерскую и что-нибудь покрасить на картине. По-настоящему, с настоящей палитрой, масляными красками. Он был человек, в принципе, довольно суровый по своим убеждениям. Но я никак не хочу сказать, что он был самодур. Или что-то вроде: «Я сказал – и всё», кулаком по столу. Нет. Он был твёрд в своих убеждениях, аргументированно твёрд. Он не говорил: «Так, потому что я так сказал». Я рос при нём. Он мне всё по полочкам вовремя раскладывал – как себя вести, что делать, как рисовать, как писать. Первое, конечно, все эти кисти и краски. Вот его картина стоит, я тут что-то бегаю снизу. Он: «Хочешь, Колька, вписать?» – «М-гу». – «Ну, бери. Давай вот тут в углу вот это. Тут земля, тут трава, подорожник растёт у нас, мать-и-мачеха тоже. Давай делай вот тут». И я там что-то делал. Ну, конечно, это оставалось потом каким-то слабым фоном. Сзади сверху это перекрывалось, естественно. Но вот это – почувствовать удовольствие быть художником – я тогда получил, да. И тогда, когда мастерская, дед пишет, отец пишет, мать пишет, ну а мне чего? И я пишу тоже свой какой-то натюрморт или в поле там где-то. То есть это вовлечение человека и воспитание из него художника – это тоже своего рода, ну, надо знать как. Это тоже есть рецепт. Это цеховое дело на самом деле, потому что тот его энтузиазм и талант передать, в общем, сложно. Это дело индивидуальное и гениальное, по сути дела. А вот сделать человека – а ничего в этом нет плохого – ремесленника, художника, чтобы он знал ремесло, знал как. Я хочу ехать с водителем в машине, который знает как, а не с фантазийным гонщиком. Ну, здорово, конечно, но нафиг – я лучше доеду спокойно. И вот в этом случае Аркадий Александрович знал, как рассказать, как достичь. И всегда говорил, что на 90% художник – это практика, это работа, это опыт. Ну, и 10% – от Бога. Чего тебе положено сверху, то ты и потащишь на себе в этом плане. И индивидуальный почерк – ну, сам придёт. И действительно сложно спутать возникший естественным образом индивидуальный почерк один с другим. Но всегда увидишь наигранно бодрый голос, всегда увидишь – будь то реализм или нереализм. Что, кстати говоря, тоже очень сложно в этих вещах, которые занимаются распространением масс, цветов, так сказать, дизайн. Вот там тоже видно – человек, он в нём есть искра Божья, или это а-ля как бы искра Божья. Никаких нет скрытных таких: «Вот как же я не могу никак понять». Да всё можно понять! Если человек делал спекулятивно – это спекулятивно и будет. Если человек делал от Бога, сердцем, расположение всех этих вещей – да ради Бога, пойди попробуй. Ну вот. И в этом плане Аркадий Александрович был очень воспитующим началом, хорошим.