Мой дядя, художник Ираклий Тоидзе

Я приходила к дяде и он, конечно, был трудоголик. Он всё время рисовал. Был женат на очень красивой женщине из Ленинграда. Такой ленинградке старой, такой ленинградке настоящей, очень такой породистой, красивой тёте Тамаре. Очень много работал, у него была огромная мастерская в квартире. Я родилась чуть позже, чем он создал, дядя Ираклий, плакат. Но хорошо помню дядю Ираклия по его образу и как он, вообще, что это был за человек. Он был удивительно скромный человек. И вообще, надо сказать, в семье все были такие. Может быть, самый пафосный был дедушка. Потому что дедушка, у него была по тем временам машина, шофёр. В общем, всё как-то у него так это всё… А сыновья были, может быть, люди, которые прожили в детстве такую жизнь. Иногда им неинтересно повторять. Я так думаю, что это тоже имело значение. Они не стремились, потому что они прошли через это как бы дети. И папа тоже, например, у них не было дачи – ни у папы, ни у дяди Ираклия. При всех их званиях и вообще при всём, что было. И снимали дачу общую, одну, на 42-м километре, около Кратово, по Казанке. Жили в одном доме – семья дяди Ираклия и наша. Это тоже было очень интересно, масса воспоминаний. А дядя Ираклий, ему подарили, кто-то ему привёз откуда-то такую точилку для карандашей в виде мясорубки. И мне это безумно нравилось. Когда я её увидела, я сказала: «Дядя Ираклий, когда вы будете рисовать, у вас будут кончаться, значит, карандаши, вы их не точите, я буду приходить и точить». И действительно, он мне складывал целую коробку карандашей, потому что работал много. Несколько дней достаточно было, чтобы карандашей тридцать нуждались в том, чтобы их поточили. Я приходила, садилась за столик и точила дяде карандаши. Меня всегда поражало, насколько он был далёк от какой-то такой жизненной ерунды, которая у многих отвлекает от жизни. Например, какие-то вещи, машины – это было ему совершенно безразлично. Он всегда был элегантно, аккуратно одет. Мне казалось, что это вечные вещи. Как-то я спросила: «Дядя Ираклий, у вас эти туфли я помню уже, наверное, лет пять назад, а они выглядят как новые, – говорю, – как это возможно?». Он сказал: «Знаешь, что, дело в том, что когда я нахожу какую-то обувь, которая мне удобна, я сразу покупаю несколько пар. Чтобы уже не ходить в магазин». Это о многом говорит, правда? О человеке, которому было совершенно всё равно, как будет он. Зашёл один раз в магазин – и уже не надо будет ходить несколько лет в магазин. Слава богу, что это не будет его отвлекать от его забот, дел, которые заключены исключительно в его работе. Он был очень добрый, очень отзывчивый. Меня очень любил. Потому что он считал, что я чем-то похожа на маму его, их маму. И, кстати, кто-то об этом говорил, кто-то не хотел говорить, а кто-то говорил. Дядя Ираклий говорил, что очень похожа, напоминаю маму, поэтому у него ко мне были какие-то свои нежные чувства. И когда даже я выросла, ну, не очень взрослой, мне там было 16 лет. Когда что-то в семье решалось, и вдруг он мог спросить: «А что думает по этому поводу Натэлла?». Я была ужасно горда, потому что я понимала, что это просто, наверное, шутка, потому что мой голос бессмыслен, но то, что он так говорил, мне это было приятно. Да. Очень много, очень, очень много работал. Потом, когда я уже была взрослая, а дядя Ираклий уже был очень пожилой, он потерял зрение одного глаза. И я ехала иногда, пересекая Пушкинскую площадь на троллейбусе. И это было, предположим, очень поздно, двенадцать ночи, и я смотрела всегда из окна троллейбуса на окна и думала: «Интересно, что там сейчас». И видела всегда то окно, перед которым был стол письменный дяди Ираклия, и там горела лампа. И я была потрясена – вот ему уже было столько лет, он плохо видит, и он всё равно сидел так поздно за письменным столом, и он рисовал. Он привык работать. Вот он всегда работал.