Папа воспитывал меня как сына

Меня называли папина дочка. Всё. Потому что я всегда была с папой. И у папы не было сына. И в какой-то момент он, видимо, этот комплекс решил разрешить со мной. Потому что где-то лет шести я уже стрелялась с духового оружия, настоящего, в цель. Держать я его не могла, потому что для меня это было очень тяжело. Тяжело. Поэтому я стояла, и ружьё лежало на спинке в стол. Это как раз было по моему росту, чтобы я прицеливалась, и папа очень внимательно смотрел, говорил там: выше, и так далее. «Ты там мушка», – подходил, смотрел, «тебе надо чуть-чуть ниже». В общем, это всё было серьёзно, и я научилась очень хорошо стрелять. Очень хорошо. Если перескочить на более современное взрослое время, я была уже, можно сказать, невеста Вадима. Мы были на море и шли по набережной. Мы проходили мимо тира, и так захотелось просто зайти – но не мне, кстати. Я как бы, ну, в тир – это для меня было слишком просто. Мы зашли в тир, и Вадим, который ну, он уже учился на физтехе, там было военное дело, прекрасно стрелял. Вот он что-то пострелял. Я тоже стала стрелять. Я стала стрелять подряд, не промахнувшись, я всё там завела, а что-то поехало, что-то закрутилось, что-то завертелось и так далее. И я ни разу не промахнулась. Это было потрясение для этого тирщика. Он вытащил какую-то куклу и сказал, что я выиграла, значит, какой-то приз за стрельбу. Но я её оставила, потому что это был какой-то страшный бегемот. Когда мы вышли из тира, Вадим просто через какую-то минуту спросил: «Что это было?», – спросил он, потому что не понял. Я не успела рассказать, что я очень могу хорошо стрелять, и, видимо, это произвело сильное впечатление на молодого человека. Папа занимался со мной, он решил научить меня самбо, но он не мог со мной бороться самбо, поэтому он выбрал мальчика, моего соседа из дома, который был комплекцией приблизительно моей, – Витю. Витя приходил ко мне в определённое время, папа стелил ковёр, и мы друг друга с ним бесконечно бросали с подсечкой через плечо. Постоянно. То есть это было, но мы с ним потом очень дружили, потому что после такого контакта мы не могли не подружиться. Папа занимался со мной боксом, потому что он занимался боксом в юности, и он считал, что, в случае чего, я могу привести какой-то оперкот, вообще, что-то такое сделать; он мне показал, как прыгать, и когда я, значит, прыгала, папа поддержал просто так руку свою, как будучи скульптором, достаточно большую крепкую, а я била ему в ладонь, а папа, время от времени, говорил: «Почему ты не прикрываешь лицо? Ты должна быть от меня справа». Я очень хорошо это помню, я, значит, так передвигалась. Так что бокс, самбо и стрельба для меня было в детстве, это было совершенно нормально. Я была ужасно при этом, как вам сказать, я была не то, что одиночка, но я очень любила быть одной, поэтому для меня любимым занятием было куда-то спрятаться дома подальше, на какой-то — залезть на какой-то стул или кресло, взять какую-нибудь книгу. Когда я ещё не умела читать, была очень хорошая библиотека дедушкина по искусству, очень хорошее издание «Skira», французский, которую сейчас, конечно, это выглядит смешно, потому что, сравнить с тем, как сейчас печатают, конечно, это небо и земля, но тогда это было лучше, что было, так и эта печать, «Skira», и было много книг. Я смотрела, мне было очень интересно. Я так могла сидеть час, два, три — абсолютно спокойно. Мне не нужно было общение, игры, я была вообще, в общем, в этом смысле совершенно могла даже ничего не делать, могла просто сидеть, смотреть перед собой, и мне было очень хорошо. Поэтому я так была не готова к такому общению; мне было, мне нужно было, чтобы не было очень интересно, чтобы я с кем-то общалась просто так — я не общалась. И игры мне показались неинтересными и скучными, как-то бессмысленными — просто бегать, как-то играть и что дальше, как бы. Я была такая закрытая, да, очень была закрытая, даже это бросалось некоторым в глаза, и многие даже говорили моей маме об этом, что это не совсем в порядке, что надо обратить на это внимание очень серьёзно, чуть ли не даже, может быть, посоветоваться с врачом. Даже были такие дамы, которые советовали, потому что они видели, что, особенно соседки, видели, как я могла выйти во двор, и сидеть на лавочке, и смотреть просто куда-то там, никуда, а просто на стену дома. Им казалось это очень странно. Я тогда подумала, что как же так, что же так, когда я это услышала, и я в следующий раз взяла с собой книгу «Путешествия Гулливера». Вышла с книгой «Путешествия Гулливера», села и решила, что они будут смотреть на стену, а я буду смотреть просто в книгу. Читать это я не могу, потому что это меня будет отвлекать от того, что я сижу как бы так, как я хочу. Значит, я просто буду смотреть в книгу, но мне мешал текст. Просто чисто зрительно отвлекало меня. А потом я в ужасе поняла, что я же не переворачиваю страницы, если на меня смотрит из окна та самая дама, которая… Я стала переворачивать страницы. Это всё разрушило, и я ушла домой, я не могла совместить переворачивание страниц и сидеть в своём состоянии, которое мне нравилось. Ну, вот такая была странная девочка. Когда папа работал, я, конечно, как папа мне разрешал, почему я его не отвлекаю, не отвлекала, я не понимаю, потому что я крутилась на детском трёхколёсном велосипеде между папой и натурщиком. И совершенно папа мне не говорил: «Ты мне мешаешь» или что-то. Я так совершенно как нормально ездила по мастерской на велосипеде.