Разговоры с отцом

Что касается меня, у него было очень мало времени, чтобы что-то рассказывать и всё такое. Он в 4 часа утра просыпался, писал свои книжки или что-то там. В 8 приходила машинистка, всё это перепечатывала, и он уезжал на целый день на работу. Вот таких вот лекций никто мне не читал. Но он ухитрялся это сделать так, чтобы с одной стороны это было не страшно обидно, а с другой стороны – чтобы действовало. Мой любимый пример. Естественно, где-то в 7-м или в 8-м классе я же был рок-звездою, по крайней мере в пределах подъезда, и всё это играл с моим другом детства Гошей. Громко это было, поскольку дом сталинский – там хоть бомбу взрывай, ничего не случится. И я, значит, у отца спросил: «Пап, хочешь послушать мой хит? Нас даже в ресторан приглашали играть». – «А? Давай». А динамик у нас был хороший, ещё трофейный. То есть, когда я врубил, ударил по струнам: «О, мама, мама, я – Динамо. О, мама, мама, я – Динамо. Такой меня ты воспитала, чтоб честь свою я соблюдала». Ну, в общем, мура полная, но подросткам нравилось. Отец слушал очень внимательно. А когда я закончил, он говорит: «Ну, как?» – «А ты знаешь, сынок, мне понравилось. У тебя очень хороший голос, сильный. Вот таким голосом хорошо носильщика на вокзале подзывать или "караул" кричать. Это хорошо, ты старайся, ты старайся. В ноты не всегда попадаешь, но у тебя есть чувство». В общем, это был последний раз, когда я выступал со сцены. То есть что? Он вроде как меня оскорбил и всё такое, но нет – он очень искренне всё сказал. И поэтому я мог ему задавать любые вопросы, особенно на даче, когда… На даче он старался поменьше работать, и я его оккупировал там – школьные годы, подростковый период, там же надо только говорить. С ним можно было говорить всё, что угодно. Хотя сначала я даже как-то зажимался: «Ну, как же я скажу об этом?» Ничего, всё нормально. И он просто очень к этому подходил – во-первых, спокойно, а во-вторых, разбирал всё по сути дела. Не так: «Ты чё, с ума сошёл такое дело?» Нет. И без шуток он говорил: а вот так, а так. Очень часто, ну, поскольку у него столько священников в родне, он Библию цитировал. Он, по-моему, наизусть её знал. Она у него, по-моему, до сих пор стоит на его секретере, с его почеркушками. И спокойно, то есть даже ту же самую религию – мы же все атеисты. Я говорю: «Папа, а что делать-то? Ну вот так, мы же атеисты». – «Ты атеист? Можно считать так, а можно не считать так. Понимаешь, у каждого своя вера во что-то. И если ты прикрепляешь к ней какую-то этикетку – это всё портит. А так главное – не делай ничего плохого». – «А в чём это христианство-то?» – «Ну как, Христос нам дал две заповеди. Возлюби Бога своего всем сердцем, всей душой, забыл ещё как – это первое, самое главное. А вторая – возлюби ближнего своего как самого себя». – «И всё?». Я говорю: «Папа, а знаешь, где я это всё видел?» – «Где?» – «А у нас в Красном уголке». – «Да? А это в церкви, что ли?» – «Да нет, у нас Красный уголок. А там, ну, был под подъездом, не знаю, чем они занимались. Только там написано – две заповеди. Первая – про любовь к коммунистической партии». – «Ну да, правильно». – «А вторая – человек человеку друг, товарищ и брат». – «И всё. А что? Назови. Это одно и то же ты говоришь. То есть можно назвать власть Богом, а она от Бога. Можно назвать власть властью. От этого же ничего не меняется». И в общем-то, хотя я изучал и какие-то Веды, и Брахмапутры, и, не знаю уж, какие-то «Жизнь Иисуса Христа в оккультном освещении», Йог Рамачарака – как сейчас помню, бред сивой кобылы. Ну, все через это прошли. Но главное у меня – смотреть не на слова, а на то, что это такое. Ещё раз я говорю: «Пап, они чего, у христиан всё слямзили». – «Почему слямзили? Ты Ленина читал?» – «Я, да, там что-то читал». – «Вот, почитай. "Три источника и три составные части марксизма"». – «Да, я слышал, но не читал. А что, ты знаешь?» – «Да. Вот одна – про Гегеля, Фигегеля, потом про то, что о любви к человеку. И третья какая-то – про экономику». – «Я ничего не понял». – «Я тоже ничего не понял. Но это неважно. Главное – возлюби ближнего своего как самого себя. Вот и всё. А дальше можно любыми словами». То есть он со мной разговаривал. И дело в том, что большое видится издалека, и я понимаю, что я в какой-то степени являюсь калькой со своего отца. Плохой калькой, некачественной. До него мне далеко.