Карибский кризис

Сказать по правде, я не очень-то помню. И дело в том, что мы жили уже в этой же квартире. То есть я не бывала каждый день на Ленинских горах, где жил отец, где жили родители и вся остальная семья. Поэтому я не видела его каждый день. И, сказать по правде, ничего не знала. Меня много раз уже по разным юбилеям Карибского кризиса спрашивали. Помню, приезжала как-то американская группа – две девушки с рюкзаком за плечами, молоденькие. Она мне... Я говорю: «Ну что я вам могу рассказать? Я практически не знала ничего. Жила своей обычной жизнью». Она говорит: «Вот это очень интересно. Потому что я в тот момент училась в школе, и у нас в каждой витрине магазина стояли экраны телевизора, где нам показывали и рассказывали, что вот так надо спасаться от бомбового удара, а так – от того, сего и так далее». Поэтому, честно вам сказать, у меня каких-то личных таких воспоминаний просто нет. Я действительно... Единственное, что – это такие косвенные, что ли, свидетельства, о которых я тоже всегда говорю: мы оставались в этой квартире, маленькие дети, никуда Никита Сергеевич не говорил, чтобы хоть на дачу поехали, ничего, даже разговора об этом не было. Вообще ничего он не говорил. Мне, во всяком случае. Думаю, что и никому другому не говорил. Единственное, что было, но это тоже я уже как-то осознала значительно позже, – его знаменитый визит в Большой театр. Позвонила его прикреплённая и сказала мне: «Никита Сергеевич собирается в театр и тебя приглашает». Ну что ж, я с удовольствием пойду. Это было во время Карибского кризиса, когда он хотел продемонстрировать всему миру, главным образом американским журналистам, что всё в порядке, ничего не происходит, – вот мы смотрим балет в Большом театре. Так что тут у меня не очень много есть что рассказать. Должна вам сказать, что когда уже 10 лет тому назад было сколько-то лет к Карибскому кризису и у нас по телевидению показывали очень интересные фильмы, главным образом иностранные, один фильм на меня просто произвёл огромное впечатление – американский фильм, где они показали, как шло давление на Кубу, как Кеннеди хотел задушить Кубу. Они всё рассказывали – тогда было ещё больше в живых ветеранов, которых сегодня многих, я думаю, уже нет, – и вот они рассказывали, как готовились к покушению на Кастро, причём не одно, как готовились эти кубинские войска, которые должны были высадиться, как армия, собственно, готовилась задавить Кубу. И настолько откровенно, и настолько доказательно – я ещё раз говорю, что на меня это произвело огромное впечатление. И вы знаете, сейчас, сегодня особенно, кубинский кризис-то, так сказать, в отдалении историческом предстает, для меня, во всяком случае, в несколько ином ракурсе, потому что, увы, история развивается так, что действительно считается с тем, кто говорит с позиции силы. Единственное, чему я была свидетелем, но это было до этого, Никита Сергеевич говорил не один раз и как раз за обеденным столом, в присутствии всех, отдыхая, скажем, где-то в Крыму. Он включал свой приёмничек, а ничего не берёт. И он начинал беспокоиться, тогда все это – начальников соответствующих... «А вот, Никита Сергеевич, мы всё глушим, чтобы не было, тут же...» И он говорил: «Посмотрите, с той стороны Чёрного моря – это же Турция и базы американские, которые стоят вплотную к нашей практически границе. И что, мы должны это всё терпеть?». Это была его главная идея. Ну и как-то это всё вызрело до такой степени. Это, конечно, был очень острый, очень тяжёлый момент, который он пережил, безусловно. Он же какое-то время и ночевал в Кремле, как потом стало ясно. А потом, так как в какой-то момент доложили, что все американцы смотрят и передают, что светятся окна, то они, руководство, переехали на дачу в Ново-Огарёво, чтобы не дать повода для этих разговоров. И потом самое главное – вы знаете, ведь важен результат. Самое главное, я считаю, что хватило ума, мужества и силы воли в какой-то момент остановиться и у Хрущёва, и у Кеннеди. И ведь после этого Кеннеди тогда, не подписав никакой бумаги, пообещал, что на Кубу нападения больше не будет и базы с территории Турции уберут. И это было сделано, и долгие годы это, даже при других президентах, оставалось, вроде, как бы договорённость такая была. У нас с Алёшей был такой друг, близкий – Большаков Юра. Он издавал в Вашингтоне журнал Soviet Life. На самом деле он был разведчиком, он был резидентом ГРУ там. А, кстати, переводил Алёше, вот когда он брал интервью у Кеннеди, то он переводил. И он был в очень хороших отношениях со всеми Кеннеди, они все его знали, особенно с Робертом. И через него шло много информации напрямую. И Роберт назначал ему где-то свидание, приходил и говорил. Почему наше посольство к этому, и Добрынин очень, до сих пор относятся ревностно – они его не упоминают. Его уже нет в живых, он умер. И он говорил, что последние телеграммы, что надо срочно, напрямую, потому что давят же, вот-вот додавят президента – и начнётся война. Это невозможно. Так что ещё раз хочу повторить, что результат был. И я не знаю, ведь всё время этот эпизод расценивается, так сказать, в минус Хрущёву: «Был авантюрист», – то есть всё пятое-десятое. Но сейчас, когда время прошло, может быть, не такая уж это была и авантюра. И долгие годы мы жили за этот счёт.