Мемуары

О том, что Никита Сергеевич диктует свои воспоминания, я узнала практически случайно. Он жил на даче в Петрово-Дальнем, на маленькой, небольшой даче, которая ему была предоставлена. Я бывала там в субботу, в воскресенье обязательно. Но так, по будням, редко. Тут я как-то приехала в будни – и смотрю, он сидит в большой комнате, в которой у нас была гостиная, столовая и всё вместе, и там стоит такой комбайн, как тогда называли, крутится эта большая старая бобина магнитофона. И он что-то надиктовывает. Я посидела, послушала. Я уже не помню, какой это был сюжет в этот момент. Посидела немножко, послушала. Потом он кончил, мы пошли с ним гулять. Я его спросила: «Ты что вот?» Он говорит: «Да вот, Сергей меня уговорил, пишу воспоминания». Я тут недавно услышала такой ответ известного нашего историка, политика Никонова про своего деда Молотова, когда его спросили, почему Молотов не оставил мемуары. Он сказал, что среди прочих соображений у него было и такое: Сталин не оставил, тот-то не оставил, этот не оставил. Это не принято в партии. В общем, Сергей его уговорил. Насколько я поняла уже потом, он всё-таки не сразу решился. Это была инициатива моего брата. И вот он какое-то время диктовал эти мемуары. И надо сказать, что это была, по-моему, суббота. Я, наверное, с утра приехала, а к вечеру приехал за мной мой муж Алёша. И мы с ним гуляли по дорожкам, и я ему сказала: «Алёша, ты знаешь, я сейчас послушала, папа диктует мемуары, но как-то это всё нестройно, отрывочно. Даже как-то вот у меня осталось ощущение – несколько беспомощно. Ты бы взялся, помог ему». Но Алёша, наверное, умнее всё-таки меня был. Он сказал: «Он меня не просит. Как я могу в это вмешиваться?» Вот такой состоялся разговор. Мы уехали домой. А с понедельника стали разворачиваться события. Алёшу вызвали срочно в ЦК. А потом уже я узнала, что в этот же день вызвали Сергея, брата, и вызвали папу в ЦК, на КПК. И там, конечно, с ним обошлись безобразно – кричали на него, что «как вы смеете, это всё достояние партии» и так далее, и так далее. На что он сказал: «А что? Я абсолютно живу поднадзорно. Вы сами знаете, что моя охрана – это люди, которые за мной досматривают, всё знают. Я уверен, что вы всё слушаете, что происходит в моём доме. Так что, пожалуйста, давайте, чтобы это приняло какой-то другой вариант, дайте мне стенографистку, дайте мне машинистку. Я готов, пожалуйста». Но это всё продолжалось в таких повышенных тонах. И сейчас у меня уже как-то, конечно, всё это забывается, увы. Разговаривал, по-моему, Демичев, который, надо сказать, вообще к Никите Сергеевичу относился неплохо. Кто-то ещё, не помню кто. Кончилось это первым инфарктом. А параллельно события развивались так. Сергею предложили уйти из его секретного КБ, где он работал у Челомея – КБ, которое занималось строительством и разработкой ракет. И его перевели на другую работу. И, как он мне говорил, когда он перешёл в этот Институт вычислительной техники, директор, академик, позвал его к себе в кабинет, плотно закрыл дверь и сказал: «Сергей Никитич, всё к лучшему». И так оно и оказалось. А Алёшу вызвали в ЦК и сказали, что у нас есть мнение, чтобы вы уехали из Москвы работать куда-то, не помню куда. Он сказал: «Нет, я не могу, у меня маленькие дети, у меня жена работает, у меня мама очень больная». Всё было истинной правдой. «Жену трудоустроим», – сказали ему. Алексей Иванович в этот момент работал в качестве заведующего отделом в таком лакировочном журнале, который назывался «Советский Союз», где главным редактором был Николай Матвеевич Грибачёв. По существу, это была ссылка, потому что делать ему там было нечего, хотя он и работал очень активно и всегда говорил: «Да я этот журнал один, в единственном числе, могу за неделю сделать». Но самое главное было, что ему не разрешали печататься под своей фамилией, поэтому ему приходилось зарабатывать деньги разными способами. А он считал нужным зарабатывать и кормить семью. Там хорошо, что были друзья и приятели, которые его печатали и заказывали тексты под псевдонимом. Так что вот такое было его положение. Его вызывали, по-моему, раза три в ЦК и очень на него давили. Вплоть до того, что говорили: «Вы положите партбилет». Он сказал: «Ну что делать, положу. И уехать не могу, и не хочу». Конечно, и мы очень волновались. Потом я уже, когда вся картина разложилась по полочкам, поняла, что это было – и Сергей, и мы – просто давление на отца, чтобы заставить его прекратить диктовать эти свои воспоминания. Долгие годы я всё как-то про себя размышляла: почему? Почему? Казалось бы, наоборот. Но думаю, что ответ лежит на поверхности. Боялись, наверное, тогдашние: а вдруг что-нибудь про них скажет. Хотя он остановился задолго до них. И вся эта ситуация с нами лично – с Алёшей, со мной – разрядилась только после того, как я позвонила Гале Брежневой и сказала: «Галь, я напишу письмо, или Алёша напишет, я уж не помню, а ты передай». Письмо это попало к Константину Устиновичу Черненко. А он был, как известно, человек добрый. И всё это было положено под сукно. Я думаю, что под этот шумок ещё Суслов, который, конечно, Алёшу ненавидел просто, хотел ещё раз показать, как и что. Ну вот, да. Потом куски из этих мемуаров попали за границу. Ну а потом там события сложно развивались. Детективная история, которую вы прекрасно знаете и которой я, честно сказать, не очень доверяю – как там передавали это за границу и всё такое, как какие-то были специальные знаки там. А я не знаю. Я всё это прочитала в журнале «Огонёк», когда это было напечатано для широкой публики, с большим интересом. Но всё это у меня вызвало большие сомнения, просто зная отца и его отношение ко всему. Но, может быть, у него уже под конец жизни появилось такое: «А вот я им насолю». Но он настолько был человек другого взгляда на это всё, что у меня это вызывает большие сомнения, честно сказать. Ну я тут сказать ничего не могу – так ли это, не так ли. Должна вам сказать, что потом уже, в горбачёвские времена, к нам с Алёшей приходил один человек, сейчас не помню его фамилию, который был переводчиком, кроме Тобота. Был вот он. И он рассказывал, нам было это очень интересно, как они пытались понять, действительно ли это, ну, оценить, не подделка ли эти записи. Как они слушали, что пролетает самолёт, что… И потом он сказал для меня очень такую интересную и важную вещь. Он сказал: «Вы знаете, это удивительные мемуары именно потому, что Никита Сергеевич не успел их закончить, и к ним не прикасалась ещё такая чисто редакторская рука. Там чувствуется непосредственность». Он сказал: «Мне это было очень интересно». И ко всей этой истории и даже к мемуарам, вы знаете, я отношусь двойственно до сих пор. С одной стороны, я прекрасно понимаю, что замечательно, что они есть, и что Сергей в конце концов их доработал, и что газета «Московские новости» издала через двадцать лет, хотя, конечно, если бы они вышли тогда, это была бы бомба, как это и было во всём мире. А когда они появились, это уже… ну не осталось ничего неизвестного, мы уже всё знали практически. Но всё равно это исторический документ, очень важный исторический документ. А с другой стороны, я часто думаю, что если бы ничего этого не было, он бы прожил, наверное, ещё несколько лет, во всяком случае. И первый инфаркт, и второй инфаркт – всё это случилось, в общем, в этой цепочке. Так что вот всё то немногое, что я знаю про мемуары.