Знакомство с Твардовским

Я и с Твардовским-то познакомился таким образом. Был Пен-клуб во Флоренции, и там обсуждался вопрос литературного сценария. Решили послать туда меня. И вот я оказался среди писателей, которые ехали для участия в этом Пен-клубе. Там был Назым Хикмет, с которым я тогда дружил. Вообще, мы с ним были довольно близки — он даже стал крёстным отцом моей тогда родившейся дочери. Да. Он меня знал. А большинство — нет. Шкловский меня совершенно не знал, Твардовский тоже. В поезде, я помню, Твардовский так на меня всё время поглядывал с подозрением: кто это такой, им совершенно неизвестный, а едет вместе с ними — значит, какой-нибудь особенный. Потом они разговорились о том, как впечатления художника влияют на его творчество и прочее. И я тоже вмешался в разговор, стал просто цитировать. У меня очень хорошая память на стихи, и я знал все поэмы Твардовского наизусть — в том числе и недавно вышедший «Тёркин на том свете». Я стал говорить Твардовскому, как его собственные наблюдения отразились потом в «Тёркине на том свете». Он был удивлён. Я вижу по глазам — непонимание: кто это такой? Он спрашивает: — А! Это ваша картина? — Да, — говорю. И сразу отношение ко мне изменилось. Потом мы подружились очень. Во Флоренции мы почти не отходили друг от друга. Обычно пропускали заседания и ходили смотреть прекрасные картины, выставленные в разных музеях Флоренции. В общем, тогда мы подружились. Я помню, как Твардовский всё время смотрел на картины, восторгался ими — он очень хорошо понимал живопись. А потом вдруг вздохнёт и скажет: — А за всё отвечает баба Матрёна. И вот говорим мы о чём-то — касается это нашей страны, не касается, он опять вздохнёт и скажет: — А за всё отвечает баба Матрёна. Он всё время думал о стране, о её судьбе. Много об этом говорил потом. И я должен сказать, что общение с Твардовским стало для меня очень серьёзным творческим стимулом. Вот что-то я почувствовал. Понимаете, я уже говорил, что тогда очень увлекался Твардовским. В то время у нас, кроме него, такого крупного поэта ведь и не было. Были более-менее публицистичные поэты, которых я любил. Я их уже называл. Я говорил, что любил тогда — и подвергся очень большому личному влиянию — Коржавина. Я с ним тоже подружился. Но и Твардовский на меня очень сильно повлиял. И потом, каждый раз, когда мы встречались, мы обычно были вместе. Вот на одной из таких встреч с руководителями партии и правительства — мне тоже довелось быть с ним рядом.