Разговор с министром

Потом меня вызвал товарищ Михайлов, министр культуры. Вот тогда про Михайлова, поскольку уже люди болтали, говорили так: «Не бойся министра культуры, а бойся культуры министра». Но я всё-таки думал, что в нём есть какие-то знания, что он не тёмный человек. Когда мы вместе с Ежовым — моим соавтором по «Балладе», который очень много туда внёс, и сердца, и души — пришли к нему... Ежов, кстати, держался вместе со мной и тоже не хотел ничего менять, переделывать. А они хотели, чтобы, значит, соблюсти некий декорум — мол, общественность потребовала или мы сами согласились. В общем, хотели, чтобы это выглядело красиво. Но мы не пошли на это. Вот я сейчас вспоминаю беседу с министром Михайловым с чувством... Мы с Ежовым очумели от того, насколько тёмен и глуп был этот человек. Конечно, в нём был какой-то ум — иначе бы он не сделал карьеры. Но это был другой ум. Ум хитреца, дурака, невежды. А в то время невежды делали блестящие карьеры. А то, что он нам говорил — это даже придумать невозможно. Вот пример. Принял нас сперва как демократ. Он шепелявил, потому что одно время был вождём комсомола, и потому считал себя молодым, современным человеком. Говорил примерно так: — Товарищи, вот мы вас призвали сюда не для того, чтобы давить на вас или заставлять что-то делать. Не то время, понимаете? Сейчас у нас другое время. Вот я вам что-то скажу, вы мне что-то скажете, мы друг друга поймём — и вы всё сделаете, что мы вас просим. Мы сказали: — Конечно, мы на это согласны. — Ну вот, я вам сейчас расскажу, что у вас там происходит. У вас герой погибает, так? Вот зритель приходит в кино, смотрит: парень хороший, маму любит, девочку полюбил — и зритель его полюбил. И вдруг узнаёт, что он погиб. А ведь это пессимизм. И зритель уходит из зала огорчённым. А зачем вам огорчать советского зрителя? И смотрит на нас уже не как в начале, а как следователь: — А зачем вам огорчать советского зрителя, а? Вот он нас уже и поймал. Я в то время был довольно резким человеком. Сейчас я стал уже таким… кислым, старым. А тогда мог за себя постоять. И сказал: — Это не всегда пессимизм, как вы говорите. Если человек умер за Родину — я считаю, это оптимизм. А вот если человек коптит небо, ничего не зная, и остался жив — вот это пессимизм. Он нашёлся, что ответить: — А вы не занимайтесь тут демагогией! Вот сидит ваш директор... А там сидел директор картины, Данильянц. — Вот скажите, как вы к этому относитесь? А Данильянц сказал: — Знаете, товарищ министр... (он почему-то всё время делал вот так — то ли тик, то ли способ показать интеллигентность): — Понимаете, товарищ министр, я не член партии, но я — беспартийный большевик. И я их предупреждал, что они идут не по тому пути. Вот, скажем, у них там есть такой эпизод: солдат едет с фронта в отпуск, встречает других солдат, и они, попав к какой-то женщине, передают мыло. Я ему говорил (мне, значит), что фильм может попасть за границу, и там люди посмотрят и скажут: раз солдаты отдают своё пайковое мыло, значит, сами они не моются. Значит, Красная армия не чистоплотна. «Ведь он думает, что он сделал гениальный фильм, а он вот что сделал», — говорит он. И тут со мной произошло то, что, может быть, всего два раза в жизни бывало. Где-то во мне переключился какой-то клапан — не знаю что. Я вскочил и сказал: — Ах ты, старый негодник, подлец! Ты всю жизнь просидел в Ашхабаде, а сегодня ты меня, человека, у которого четыре ранения, который провоевал всю войну, обвиняешь в том, что я против Советской армии?! Министр заорал: — Секретарь! Секретарь! Позовите милицию! Я сказал: — Да я сам сейчас уйду отсюда! Но вот я уйду — и я ещё вернусь в этот кабинет! А ты уйдёшь — не вернёшься! И ушёл. Правда, я его обозвал господином Троекуровым. Почему — не знаю. Но вот так пришлось.